Хорошо отпетый классик
В поставленном к юбилею Гоголя спектакле Театра Маяковского "Как поссорились..." Сергей Арцибашев навел на хрестоматийную повесть про Ивана Ивановича и Ивана Никифоровича совсем не хрестоматийный глянец.
"А чего у меня нету, Гапка?" - спрашивает Игорь Костолевский в роли Ивана Ивановича, напряженно вглядываясь куда-то вдаль, поверх зрительских голов. В спектакле Театра Маяковского, как и в набитом всякой всячиной доме Ивана Ивановича, чего только нет. Тут и детвора, проворно бегающая по сцене, и зажигательные песни с удалыми притопами, и яркие костюмы, которым позавидовали бы герои "Кубанских казаков", и апокалипсические звуки, сопровождающие время от времени размолвку героев, и смачные актерские гэги и - апофеоз театральной красивости - медленно падающий из-под колосников сценический "дождик". И если единственное, чего не было в доме Ивана Ивановича, это ружье, из-за какового и начался весь сыр-бор, то единственное, чего нет в постановке Арцибашева, это столь трудноуловимая материя, как искусство. Атрибуты искусства - классическое произведение, положенное в основу, народные артисты, занятые в ролях, большой многоярусный театр, сверкающий огнями, - вроде бы налицо, а искусства нет. И всю дорогу не оставляет ощущение, что ты присутствуешь не на спектакле в столице, а на щедро профинансированном празднике в сельском клубе.
Совсем недавно на "Золотую маску" приезжал спектакль БДТ "Дядюшкин сон", где на сцене в окружении анемичной режиссуры Темура Чхеидзе царили народные артисты СССР Алиса Фрейндлих и Олег Басилашвили. Когда смотришь на Игоря Костолевского и Михаила Филиппова в обрамлении энергичной режиссуры Сергея Арцибашева, невольно думаешь, что анемичная все же лучше. Фрейндлих и Басилашвили, не особенно понукаемые постановщиком, на одном своем мастерстве, на своей харизме, на интуиции все же смогли выстроить полноценные актерские образы. Костолевский и Филиппов вынуждены почти постоянно тяжко охать, хлопотать лицом, таращить глаза. В общем, как-то соответствовать расписной миргородской реальности, каковой она представлена у Арцибашева и каковой, по всей видимости, она вообще представляется новорусскому зрителю, эстетически взращенному на "старых песнях о главном".
У Гоголя, к слову сказать, эта реальность совершенно иная - хоть и колоритная, а все ж унылая. Грязь, слякоть, лужа огромная посередь города. Его литературная живопись лишь на первый взгляд кажется похожей на панно, украшающие московскую станцию метро "Киевская". За мерным течением жизни тут все время разверзается какая-то словно Босхом написанная преисподняя. Свиньи запросто заходят в суд и уносят в своей пасти наветы. Бричка может быть похожа "на растрепанного жида или на скелет, еще не совсем освободившийся от кожи". У гоголевского городничего нога прострелена в последней кампании, у судьи необычная верхняя губа, кроме главного Ивана Ивановича есть другой Иван Иванович, кривой на один глаз, и так до бесконечности... Эту страшноватую природу гоголевской живописи прекрасно передал Андрей Могучий, не так давно поставивший спектакль по той же самой повести в петербургской "Александринке". Жутко на этом свете, господа!
В спектакле Арцибашева весело и гламурно. Чуть что - герои начинают петь хором и озорно сверкать глазами, чтобы потом немножечко пострадать под звуки сценического грома. Даже пресловутая миргородская лужа тут превращена в раскинувшееся на авансцене маленькое очаровательное озерцо. Этот закрасивленный, залакированный Гоголь, несмотря на множество дарованных артистам бенефисных выходов, как ни странно, оставляет мало простора для свободного актерского волеизъявления. Несколько раз у обоих бенефициантов вдруг пробегает по лицу какое-то подобие органичной актерской эмоции. И кажется, не будь всей этой мишуры, Михаил Филиппов мог бы здорово сыграть в сущности доброго и простодушного (простодушного настолько, что у него нет не только второго, но даже и первого дна) Ивана Никифоровича. И что Игорю Костолевскому удался бы образ обидчивого, мизантропичного, склонного к рефлексии Ивана Ивановича. Вроде бы именно так задуманы их персонажи. Это не совсем "как у Гоголя", но это вполне могло бы стать решением образов, если бы выбегающие на сцену поселяне и поселянки при каждом удобном (и даже неудобном) случае не вовлекали наших героев в разухабистую сценическую кутерьму.
Хрестоматийный глянец, какой любят навести на классиков - особенно в дню юбилеев, - конечно, плох, но нехрестоматийный (в "Братьях Карамазовых" у Арцибашева по сцене и вовсе бродил хор беспрерывно поющих цыган) и того хуже. Он совсем уж очевидно роднит российский театр с российским ТВ. С той существенной разницей, что к аляповатым праздникам на голубом экране у более или менее интеллигентного зрителя более или менее ироничное отношение, но подобные же праздники в театре он нередко принимает всерьез. Ибо здесь предлагается камуфляж в виде бессмертного текста и увенчанных лаврами артистов, придающих происходящему на сцене ореол истинного искусства. По мне уж лучше простодушная аляповатость на ТВ. Она хотя бы не выдает себя за ритуальное приобщение к классике.
