И Киже с ними
На Малой сцене МХТ Кирилл Серебренников поставил знаменитый рассказ Юрия Тынянова "Подпоручик Киже". Этот чрезвычайно любопытный спектакль немного напоминает чердак, доверху заваленный театральными находками самого изобретательного российского режиссера.
Применительно к Кириллу Серебренникову часто можно услышать слово "постмодернист". Что такое постмодернизм в театре, я, по правде говоря, не знаю, но если он вообще существует, то Серебренников к нему отношения точно не имеет. Его насмешливо-ироническая интонация почти всегда уравновешена пафосом (см. фильм "Юрьев день"), постмодернизму органически чуждым. Зато формалистом его можно называть со всем основанием. Мало кто в нашем театре так владеет театральным языком (то есть материализацией своих мыслей с помощью собственно сценических средств - света, звука, реквизита, массовки), как владеет им Серебренников. Даже удивительно, почему этот прирожденный формалист прежде не обратился к прозе 20-х годов. Это, как ни крути, его время. А Тынянов, создатель формального метода в литературоведении и склонный к дерзким экспериментам прозаик, - его автор.
Стоит ли говорить, что, взявшись за шедевр Тынянова, Серебренников явил нам все возможные грани своего формализма. Он верно смекнул, что обычными драматическими средствами этот текст не одолеть, и призвал на помощь все подручные средства постановщика - музыку, пластику, вокал. Живой оркестр, обитающий на верхнем ярусе Малой сцены МХТ и играющий сочинения Алексея Сюмака, придает знаменитому сюжету характер опереточного гротеска. Артисты МХТ исполняют весьма сложные партии с редким для драматических лицедеев мастерством. Но жанр спектакля в целом все же не уловить. В сущности, это все жанры. Театр во всех его ипостасях - от музыкальной интермедии до миманса, от капустных затей до трагедийных обертонов.
Сценическая среда лишена тут признаков быта. На ней лишь неровный грязно-белый пол, напоминающий скользкий талый снег, да выстроенный посреди этой заледенелой земной юдоли подиум (место императорского дефиле и имперской показухи). Главный сценический образ - мука. Ею то как снегом засыплют, то как косметикой припудрят. Исторические реалии - все эти парики, треуголки, букли и кринолины - выглядят тут как-то мультяшно. Историзма, как и прямой социальности, Серебренников, вообще-то склонный к прямым выпадам из классического текста в сторону неприглядной действительности, тут избегает. Ему важно показать цикличность истории, ее пугающую повторяемость. Порочный круг, из которого не выпрыгнуть.
Россия явлена в "Подпоручике Киже" не как страна канцелярщины и казенщины, а как место всеобщего морока и бесконечной, бессмысленной мороки. Абсурд укоренен в самом составе отечественной жизни. Она и без торопливых писарей полна оборотней и страшноватых фантомов. Вот император Павел решает проинспектировать просторы своей огромной империи, и челядь, вышколенная предшествующим пышным правлением его матушки, тут же организует "потемкинские" пейзажи. Разворачивает перед самодержцем плюшевые коврики с оленями и деревцами (апофеоз советского китча). Но Павел неумолим - он требует показать ему настоящую страну, и тогда из закулисья заиндевелой российской жизни на него начинают надвигаться почти босховские уроды. Они наступают на несчастного императора, как вражеская армия, притаившаяся до поры до времени в каком-то сказочном (на ковриках нарисованном) лесу. Вот она, Русь-матушка, - без "потемкинских" пейзажей и прикрас. Извольте полюбоваться!
Сценическая среда спектакля отсылает разом и к Гоголю, с которым Тынянов литературно породнен, и к Беккету, которого он предвосхищает. В этом странном пространстве можно запросто встретить собственный нос, а можно бесконечно ждать Годо. Пространство, так сказать, располагает.
Иррациональность здешней жизни, где фантомы благополучно живут, а живые люди обращаются в земную пыль, Серебренников подчеркивает и так, и эдак. Вдруг прямо посреди сюжета на сцену выходит господин в черном, который при ближайшем рассмотрении оказывается философом Кантом, уморительно сыгранным Павлом Ващилиным. Он заглянул в Россию, захватив с собой переводчицу, и инспектирует ее, словно император Павел. Но гиперрационализм великого философа терпит на отечественных просторах такое же сокрушительное поражение, как и идеализм российского самодержца. Поглядев на то, как Аракчеев (он тут не жестокий временщик, а скорее квинтэссенция всех гоголевских помещиков разом) управляется с дворовой девкой, Кант собственными глазами убеждается, что нашу великую Родину не измеришь общим аршином, и отправляется восвояси.
Кроме этой забавной вставки, тут еще много других - порой более, порой менее остроумных. Короткий и энергичный текст рассказа расцвечен самыми невообразимыми вставками и пассажами, включая гамлетовских могильщиков, отчего-то хоронящих Киже. Но кажется, что какой-то самой главной стержневой находки, которая могла бы спаять это впечатляющее буйство театральных идей, постановщик все же не сделал. Ибо утомительно-подробный сценический абсурд, которым потчуют зрителя два с лишним часа, на сцене интересен лишь в соотнесении с каким-то настоящим, живым, вызывающим сострадание человеком. Солдатом, офицером, императором... Не важно. А живого человека тут и нет. Даже Павел, который в исполнении очень способного Сергея Медведева, мог бы стать таким человеком (Серебренников, словно имея в виду подобную возможность, подробно инсценирует отсутствующий в рассказе эпизод его гибели), все же слишком схематичен. Он не тянет на героя. Он тоже всего лишь часть пугающего мира-морока.
Иногда думаешь: а может, самой важной сугубо формалистской идеей спектакля Серебренникова могла бы стать материализация несуществующего Киже? Да-да! Вот этого фантома! Тут восхитительному мастеру разных сценических материализаций и карты в руки. Это же его конек. Оживший и страдающий Киже - вот был бы истинный апофеоз и российского морока, и театрального формализма. Ведь именно бог театра, которому так истово поклоняется этот талантливый режиссер, позволяет нам воплощать то, что никакими иными средствами не воплотишь, - человека из плоти и крови. Ведь именно за это мы ему и поклоняемся...
