"Не сравнил бы я любую с тобой..."
В Москву по приглашению Театра Наций приехала Марина Влади со спектаклем "Владимир, или Прерванный полет". Если вы никогда ничего не слышали о Высоцком и вообще плохо представляете себе, кто он такой, на этот спектакль стоит пойти.
Конечно же это никакой не спектакль. Даром что поставлен он в знаменитом парижском "Буфф дю Нор", которым долгое время руководил Питер Брук. Даром что в программке для вящей многозначительности значится режиссер - некий Жан-Люк Тардье. Присутствие на сцене группы поддержки из трех музыкантов и задника, на котором иногда показывают фотографии великого барда, все же недостаточное основание, чтобы называть увиденное спектаклем. Как именно его называть, и не поймешь.
Монолог Влади (она произносит его по-французски), состоящий по преимуществу из песен ее мужа (она исполняет их по-русски), не содержит в себе ровно ничего, что хоть в самой минимальной степени открывало бы нам поэта с какой-то неведомой прежде стороны. Но счесть монолог Влади рассказом не о Высоцком, а о себе самой, о своем чувстве к этому удивительному человеку, о порой сладостных, порой жутких воспоминаниях, связанных с ним, тоже, увы, невозможно. "Владимир, или Прерванный полет" - даже не конспективное изложение книги Влади с одноименным спектаклю названием. Ибо там, в книге, было много интересных важных подробностей, была удивительная для русской мемуарной прозы тех лет искренность интонации. Шокирующая порой откровенность. Исповедальность. Ничего подобного в опусе "Буфф дю Нор" нет. Свою книгу Влади по-цветаевски могла бы назвать "Мой Высоцкий". Со сцены она рассказывает не о своем Высоцком и даже не о нашем. Он рассказывает о каком-то упрощенном, выхолощенном образе известного человека. Словно бы пересказывает плохо написанную статью из энциклопедического словаря, перемежая ее время от времени подходящими музыкальными паузами.
Лишь к середине представления начинаешь понимать, что это действо вообще не рассчитано на русских зрителей, каждый из которых - независимо от возраста и степени близости с певцом - знает и понимает о нем куда больше, чем поведано со сцены. Это сделанный с самыми благородными намерениями ликбез для французов, которые что-то такое слышали о Высоцком... Кажется, был такой бард и артист с хриплым голосом в далекой стране этих странных гипербореев. Кажется, вся страна его любила, а власть не очень. Хотя зачем поэту любовь власти - разве недостаточно любви красивой женщины? Он умер молодым. Да, жаль... Ах, много пил... Так вот в чем дело. Наш Серж Гинзбур много курил и тоже доигрался...
Известный французский переводчик Андре Маркович сказал как-то, что Пушкина невозможно перевести на иностранный язык, потому что невозможно передать через этот перевод то уникальное место, которое занимает этот поэт в русской литературе. Вот и про уникальное место Высоцкого, видимо, тоже не объяснишь. Ну как расскажешь иностранцу, что Высоцкий - не просто бард и не просто артист, а человек, шагнувший в свободу. Так шагнул в нее Иосиф Бродский, кстати, высоко ценивший Высоцкого, но для него свобода была отождествлена с миром высокой культуры, так или иначе противопоставленной свинцовому "совку". Он обрел ее, оторвавшись - еще до всякой эмиграции - от той земли, на которой родился, хотя, конечно, и унеся ее почву на своих ногах.
Высоцкий парадоксальным образом стал свободным, не преодолев силы притяжения, а стоя на земле обеими ногами и утопая в ее грязи. Он был плоть от плоти своей хмурой и неприветливой родины - с ее коммунальным бытом, уголовными нравами, блатными замашками, матерщиной, беспробудным пьянством, с баньками, которые топят по-черному, с одной уборной на 38 комнаток и с куполами, которые тут "кроют чистым золотом, чтобы чаще Господь замечал". Он стал посредником между миром высокой культуры (и чистым небом, где Господь) и миром вот этих банек и тюремных нар, миром "хлипкой грязцы и кровавых костей в колесе". И сам его голос был тоже каким-то земным, нашенским, внятным всем, кто взрос на русской почве - от зэка до почтенного профессора. Такой поистине общенародной славы в России не знал, пожалуй, никто. И об этом в спектакле для французов и впрямь не расскажешь. Но о своей любви к Высоцкому, наверное, можно было рассказать...
Жизнь иногда сама укладывает человеческую судьбу в красивые масскультовые коробочки. Взять того же Пушкина: первый поэт России женился на первой красавице России. Самый известный бард России взял в жены французскую звезду да еще с русскими корнями. Знаток советского быта женился на отпрыске белой эмиграции. На колдунье, околдовавшей половину пуританской в то время страны своей неприкрытой сексапильностью и своей (вот опять же!) внутренней свободой.
Когда-то Леонид Зорин написал культовую пьесу "Варшавская мелодия" о том, как один советский человек встретил и полюбил польскую девушку и как злые исторические обстоятельства помешали им друг друга любить. С годами в этой пьесе стал вдруг ясно слышен другой мотив, прежде не замечаемый: человек с рабским сознанием встретился со свободной женщиной из свободного мира, влюбился в нее без памяти и предал ее, потому что раб и плебей ("товарищи не поймут"). Высоцкий и Влади сыграли в жизни "неваршавскую мелодию". Ибо при всех своих очень российских и совершенно неаристократических привычках Высоцкий не был ни плебеем, ни рабом. Он был достоин этой красивой женщины с русским отчеством Владимировна, изящно превращенным в фамилию. Так же, как она, совершенно по-российски умеющая заботиться о ближнем, была достойна нашего поэта. И это само по себе придает спектаклю Влади какой-то особый смысл. Наше знание о настоящей любви этих двух настоящих людей ничем не вытравить. Какой бы ликбез нам ни привезли из Франции, оно все равно остается с нами.
