Так замолчал Заратустра
На сцене Центра им. Мейерхольда прошли гастроли краковского "Старого театра". Выдающийся польский режиссер Кристиан Люпа привез в Москву сценическую версию философской поэмы Ницше, радикально переосмысляющую ее ставшие уже расхожими постулаты.
Легко представить себе, какую вампуку можно было бы изготовить из произведений Ницше вообще и в особенности из его поэтического трактата "Так говорил Заратустра". Тут, прямо скажем, есть где развернуться. Можно было бы под звуки симфонической поэмы Рихарда Штрауса с одноименным книге названием (той самой, что звучит заставкой к телевикторине "Что? Где? Когда?") явить нам громоподобного пророка со взором горящим. Можно было бы выпустить на сцену кровожадных нацистских преступников, наглядно показав нам, до чего доводит проповедь имморализма. Можно было бы вытащить Фридриха Ницше на суд истории...
Люпа счастливо избежал путей, уводящих в трясину высокопарной театральной графомании. У него, быть может, в большей степени, чем у других корифеев европейской сцены, есть иммунитет на сценическую пошлость. И особая тяга к переводу на язык театра сложных философских умозаключений. Он умеет делать этот перевод, не понижая интеллектуального градуса первоисточника. "Братья Карамазовы", "Лунатики" Германа Броха, "Вычеркивание" Томаса Бернхарда... Люпа ставил их неспешно. Идут они тоже неспешно - много часов, не утомляя, а вовлекая в пронизанное философскими токами пространство.
Но книга Ницше - это все же не роман. Это визионерское сочинение, где поэзия подчиняет себе логику, где одно прозрение противоречит другому, а от образного ряда рябит в глазах. В "Заратустре" нет ни сюжета, ни характеров, ничего, за что может зацепиться зрительское внимание. Только мощная пульсация мысли и нечеловеческий (сверхчеловеческий) напор... Зачем Люпа поставил "Заратустру"? Я бы сказала так: перевернувшее некогда сознание европейцев "евангелие от Ницше" он поместил в контекст современной культуры, давно утратившей какие бы то ни было опоры, чурающейся всякого ясно сформулированного идеала (за любым идеалом нынче мерещится лик тоталитаризма), органически отвергающей все возвышенное и все сверхчеловеческое. Заратустра Люпы живет в мире, где любой пафос смешон, а приемлем только скепсис, где нет и не может быть никаких пророков. И сам он тоже не пророк. Он человек, слишком человек.
В трех частях этого пятичасового спектакля он явлен нам в трех ипостасях - пылкого юноши, выкрикивающего на площади знаменитые сентенции текста, немолодого, уставшего от собственной всеразъедающей рефлексии мыслителя и обрюзгшего, тронувшегося умом старика, отождествленного с самим философом (в третьей части текст поэмы сменяет текст биографической пьесы Айнара Шлеефа, где безумный Ницше отдан на попечение немолодой матери и высохшей, как вобла, сестры).
В этой третьей части, где поэтические красоты самого Ницше сменяет презренная во всех смыслах проза, а спектакль превращается из притчи в бытовую драму, Люпа окончательно утопит пафос Ницше в обыденности. В двух предыдущих частях он растворит его в сомнениях.
В поэме Заратустра приходит в мир, уже зная истину. У Люпы он ищет истину. И самое интересное в спектакле краковского театра, как декларации поэмы становятся тут раздумьями. Как в конце каждой из дерзких сентенций философа словно бы ставится вопросительный знак. Как в Ницше-Заратустре Люпа прозревает современный тип сознания, рваного, мятущегося, не могущего успокоиться ни в вере, ни в неверии.
Вряд ли случайно польский режиссер особенно убедителен в те моменты этого спектакля, когда его медитативный стиль вдруг прорезается красивыми визуальными построениями, отсылающими нас к страшным образам воинствующего гностика современной сцены Ромео Кастеллуччи. Особенно отчетливо эта рифма обнаруживает себя в сцене, где Заратустра встречается с папой римским, разительно похожим на усопшего Иоанна Павла II. За спиной у папы стоит аквариум со стариком, который питает понтифика своей кровью. Затейливый человеческий гибрид опутывает паутина капельниц. "Что позади тебя?" - спрашивает папу Заратустра. "Не знаю, - отвечает тот. - Никогда не видел, что за этой стеной". Попытка увидеть то, что за стеной, и составляет существо этого спектакля. Заратустра Люпы не ниспровергатель, он скорее испытатель действительности. Как и сам Люпа, как и Кастеллуччи, театр которого сам Творец велел назвать "анатомическим", как и вообще современный художник.
В самом финале истерзанный душевной болезнью философ (прекрасный артист Кшиштоф Глобиш) вновь оказывается на площади, на которой в молодости он начал свой длинный путь к истине. И видит все тех же жалких людей, стоящих в очереди за бесплатным супом. Видит свинцовые мерзости жизни, людское горе, истекающую кровью проститутку... Люпа доходит до той точки, где имморализм Ницше должен вроде бы смениться морализмом в духе Достоевского. И, по счастью, останавливается. Его Заратустра больше ничего не говорит. В отличие от Заратустры Ницше он, как вся современная культура, не знает твердых ответов на страшные вопросы. Он лишь задает эти вопросы. Дальнейшее - молчание.
