Чужая родня
В "Табакерке" Константин Богомолов поставил пьесу Александра Вампилова "Старший сын". Драматургическую версию притчи о блудном сыне он, вероятно, сам не до конца это осознавая, превратил в рассказ о встрече двух времен - нашего и недавно прошедшего.
"Старший сын" - не просто хорошая пьеса. Это, я бы сказала, пьеса совершенная. В ней содержится в должной пропорции все, что нужно для души и для захватывающего, щемящего душу театрального действа. Прекрасно выписанные характеры, мелодраматическая коллизия, редкая в серьезной драматургии ХХ века водевильность (чего тут только нет - и юный влюбленный, и его взрослый циничный соперник, и любовь между братом и сестрой, которые оказываются не братом и сестрой). И надо всем этим - тема отца и сына, архетипическая, задающая сюжету множество возвышенных смыслов.
"Старшего сына" часто ставили. Редко ставили плохо - обычно выручали актеры: им - и начинающим, и маститым - в этом гармоничном смешении не сродных вроде бы жанров было что поиграть. Богомолов тоже дает артистам волю, не особенно укрощая их чуть эстрадные порывы (зазноба Васеньки тут явно навеселе, и Светлана Колпакова играет ее по тем классическим рецептам, по каким и следует играть на эстраде пьяного человека). Он не предлагает никакой радикальной концепции (а на радикальные переосмысления Богомолов горазд - чего стоила предыдущая его работа "Отцы и дети": там и детям, и отцам досталось на орехи). Пьесу про отца и сына он ставит аккуратно и подробно, старательно воспроизводя на сцене время действия и еще старательнее - место.
В сценографии Ларисы Ломакиной без труда угадывается типовая хрущевская пятиэтажка и знаменитая кухня, где решаются все семейные и несемейные вопросы. В этом пространственном решении явственно ощутим дух времени - оттепельного, душевного, щедрого. Доверительные соседские отношения тут дело обычное: люди привыкли жить в коммуналках и теперь, разбредясь по отдельным квартирам, все еще относятся к соседям по подъезду как к членам большой семьи. На воссоздание духа эпохи работает и несколько навязчивый музыкальный фон (льющиеся буквально из каждого утюга песни и мелодии советских времен), и висящие в глубине сцены плакаты кинофильмов ("Начальник Чукотки" и "Я шагаю по Москве"), и звучащий в самом начале спектакля голос Брежнева, еще молодого, не впавшего в сенильность и пытающегося быть обаятельным. Оттепель на излете, но заморозки еще не начались... В спектакле Богомолова с гиперреалистическим усердием варят борщ на электроплитке. Пьют водку из граненых рюмочек. А Сарафанов (Сергей Сосновский), оставшись один, на всякий случай подливает ее еще и в суп, достав бутылку из заначки, о которой домочадцам давно известно.
Но главный нерв спектакля - все же не в театральной реконструкции времени. Он - в выборе артиста на главную роль. А главная роль тут, вопреки ожиданиям, не Сарафанов (эдакий вариант советского святого, органически доброго и светлого человека, сочиняющего на досуге кантату "Все люди - братья"). Главная роль тут у Бусыгина. Свалившегося как снег на голову "старшего сына" играет очень хороший артист Юрий Чурсин, и задачу режиссера явить нам человека замкнутого, колючего, поначалу вымещающего на Сарафанове свою безотцовщину, а потом проникающегося к нему искренним сочувствием, он решает легко и просто. Но задает спектаклю и иную тему, до конца тут не выявленную, но подспудно звучащую.
В традиционной трактовке Бусыгин оказывался, в конце концов, реальной нефальшивой частью приютившего его семейства. Не биологическим, но духовным сыном своего отца. В спектакле Богомолова все так и не так. Ибо то, что играл Чурсин прежде - в особенности, конечно, герой из "Изображая жертву", - тянется за ним длинным и приметным шлейфом. В его Бусыгине явственно ощущаешь органическую отчужденность от мира сего. Этот Бусыгин - истинный герой нашего времени. Вежливого, цивилизованного, но холодного и равнодушного. Времени, не проникнутого органичной некогда мыслью о том, что все люди - братья и сестры, а также отцы и дети.
Герой Чурсина не способен отдаться ни любви, не ненависти, зато легко принимает правила игры. Он и внешне в своем сером стальном костюме с непроницаемым лицом-маской не похож на обитателей семейства и соседних квартир. Этот Бусыгин готов влюбиться в непутевую дочку, и сына взбалмошного готов урезонить, и затянувшаяся шутка его тяготит. Но физически ощущаешь, что он уйдет из оттепельного мира так же стремительно, как пришел в него. Он не останется в семье Сарафановых. Ни сердечно, ни нутряно. Ибо он - посторонний. Даром что ли его появление на сцене сопровождает всем своим строем контрастирующая с душевными шлягерами 60-х музыка Майкла Наймана к жутковатым фильмам Гринуэя...
Если бы у Богомолова эта тема встречи двух времен была не только заявлена, но и должным образом выявлена, у его спектакля были бы все основания превратиться из безусловно хорошего в очень хороший. Хороший спектакль - это тоже, конечно, немало. Но Богомолова все же хочется судить по гамбургскому счету. Тем паче, что больше по гамбургскому счету в его режиссерском поколении судить вроде бы и некого.
