Выйти замуж и умереть
В Москву приехал мюнхенский театр "Каммершпиле" с новой работой Томаса Остермайера "Замужество Марии Браун". Эти гастроли стали главным событием набирающего в последнее время обороты фестиваля "Сезон Станиславского".
Несколько лет назад Остермайер уже побывал в Москве на фестивале NET с двумя спектаклями, поставленными в возглавляемом им берлинском "Шаубюне", - "Нора" и "Концерт по заявкам". "Нора" впечатлила. Так современно и так увлекательно пересказать "Кукольный дом" Генрика Ибсена мало кто осмелился бы, а смогли бы и вовсе единицы. Знаменитую пьесу сумрачного скандинава Остермайер поместил в контекст современной жизни и современной культуры. Посреди глянцевого мира нынешних яппи, в обрамлении реминисценций из культовых блокбастеров сюжет "Норы" чувствовал себя, как рыбы в воде огромного расположенного в самом центре сцены аквариума. Если в чем и можно было упрекнуть умного и технологичного режиссера, так в том, что любая самая драматичная коллизия - и в "Норе", и в "Гедде Габлер", и в "Войцеке", и в "Гамлете" - всегда, причем целиком и полностью, сводится у него к проблемам социума.
Новая работа знаменитого немецкого режиссера куда менее эффектна, чем его же "Нора" (чего стоило финальное падение убиенного героиней мужа в упомянутый аквариум: струи крови так красиво рифмовались тут с плавающими красными рыбками). В ней нет нарочитого осовременивания, в котором заключается порой театральный смысл его спектаклей. Но антибуржуазный пафос по-прежнему на месте. Да куда бы ему и деться... Выдающийся фильм Райнера Вернера Фассбиндера, по которому сделан спектакль, тоже повествовал о чуждых левому художнику товарно-базарных отношениях, которые в Германии 50-х пришли на смену подминавшей под себя жизнь идеологии. В спектакле Остермайера эта тема звучит еще острее и горше.
Фильм Фассбиндера, рассказывавший частную историю рядовой немецкой женщины (Мария Браун звучит для немецкого уха примерно как Маша Петрова для русского), был не только подчеркнуто социален, но еще и эпичен. За судьбой частного человека чувствовалось дыхание истории. В образе стремящейся всеми силами выжить и построить счастливую жизнь героини была воплощена вся %%VYNOS1%%послевоенная Германия, сделавшая ставку на личную предприимчивость отдельного гражданина (точнее сказать - гражданки, ибо восстанавливали разрушенную войной Германию в основном женщины). Когда в финале дом Марии Браун, этой новоявленной Скарлетт О'Хары, неутомимо борющейся за свое счастье, взлетал на воздух из-за случайного взрыва бытового газа, это выглядело символично - вот она, эфемерность гребаного благополучия, за которое героиня платила и телом, и душой.
В спектакле Остермайера эпичность отсутствует напрочь. Сюжет разыгрывают одна женщина (очень похожая на Ханну Шигуллу прекрасная актриса Бригитта Хобмайер) и четыре мужчины, представляющие всех прочих персонажей обоего пола. Перевоплощение происходит прямо на наших глазах. Один выразительный штрих: например, домашний халат, превратившийся в халат врача, - и перед нами уже другой персонаж. Мать героини становится официантом, ее престарелый любовник - чопорной душеприказчицей... Насыщенный событиями сюжет разыгрывается в небогатых интерьерах 50-х - столик, десяток стульев, приемник. В самом начале спектакля от группы людей, сидевших к нам спиной и смотревших проецирующуюся на задник фотохронику нацистской Германии, отделяются двое. Один из них надевает женский парик, другой - комбинацию, и оба (обе) читают письма фюреру. Это письма любви. Это Германия, уподобившаяся женщине и возжелавшая, чтобы ею обладали безраздельно и бесцеремонно.
Два трансвестита у микрофонов задают спектаклю и тон, и жанр. Тон ернический. А жанр - скорее кабаретный. В фильме Фассбиндера ни ерничанья, ни кабаретности не было. Была боль. Был размах. Была трезвость. У Остермайера рот искривлен в усмешке. К смене мужчин в жизни героини невозможно относиться всерьез, как невозможно всерьез относиться к гендерным перевоплощениям персонажей. Единственный живой человек тут сама Мария Браун, волевая и целеустремленная, решительно непохожая на влюбленных в фюрера самок. (К волевым женщинам Остермайер относится с явным сочувствием, и героиня Фассбиндера конечно же встает в один ряд с его Норой и Геддой Габлер.) В фильме крах товарно-денежных иллюзий осознавали зрители, в спектакле их осознает сама героиня. В финале ее смерть не кажется случайной. Она больше похожа на буддистское самосожжение.
Легко представить себе, как сделал бы такой ироничный кабаретный спектакль режиссер иного калибра. Сколько в нем было бы бьющей в глаза яркости и пошлости. Остермайер работает сдержанно, со свойственным большим художникам минимализмом. Из его уст никогда не услышишь разговоров о мире горнем, столь характерных для наших театральных кругов, но о мире дольнем и проблемах социума он рассказывает талантливо, внятно и беспощадно. Он абсолютно уверен: из фальшивого, ряженого мира потребления и взаимоупотребления можно уйти только в небытие.
