Не безымянная звезда
10 сентября исполняется 60 лет Игорю Костолевскому, артисту со своей темой, у которой в нынешнем кино почти не осталось вариаций.
Костолевский был с самого начала помещен и зрителями, и режиссерами в нишу "романтического героя". Привычная ниша. Старинная. Амплуа. Но, в сущности, не романтичность есть самое важное качество его актерской природы. Не она выделяла его по-настоящему на фоне театральной братии. Выделяло другое - комплекс интеллигентности. Кого бы ни играл Костолевский, он почти всегда представал перед зрителем человеком думающим, мучающимся и совестливым. Казалось, что не только его герои, но и сам он тоже склонен к рефлексии и самоедству.
В этом кумире женщин (а он некогда получал сотни писем в день) напрочь отсутствовали экстравертность, победительность, любовь к огням рампы, без которых вроде и невозможна жизнь артиста. Он и на актерский-то поступать поначалу не собирался, словно не испытывая мощного напора лицедейской стихии, которая повелевает - иди на сцену, больше некуда.
Кажется, в советском кинематографе был до Костолевского только один сходный с ним тип актерской личности - Алексей Баталов. Он тоже если и пленял зрителей на экране, то не бурлеском, не блистательным лицедейством, не трагическим темпераментом - тут и у того, и у другого было множество соперников, а редкостной мягкостью интонаций, жестов, манер. Они оба словно пришли в кино из другого мира, в котором еще помнили о "русских грамотах на благородство".
Удивительно, до чего совпадают порой сыгранные ими роли. И "из классики", и "из современности". Вряд ли случайно оба попали в поле зрения Иосифа Хейфица: что-то общее было в баталовском Гурове ("Дама с собачкой") и Гагине Костолевского ("Ася"). И уж совсем не случайно "хороший советский человек" в их исполнении, несмотря на серпасто-молоткастый антураж, зримо и совсем не грубо демонстрировал преемственность с почти исчезнувшим человеческим типом, занесенным отечественной историей в "Красную книгу". Наделенный обликом Баталова рабочий Гоша из "Москва слезам не верит" или сыгранный Костолевским комсомолец Столетов из сериала "И это все о нем" казались не людьми новой общественно-экономической формации, а редкими экземплярами русского интеллигента, чудом уцелевшими в горниле советской жизни.
Эта интеллигентская тема была категорически не нужна кинематографу дооттепельной поры: в ту пору были иные герои, обаятельные, честные, с хорошим русским лицом и душой нараспашку - Николай Крючков, Петр Алейников, Сергей Столяров... А в оттепель появился Баталов и стал голосом и лицом давно ушедшей эпохи. Что бы он ни делал - падал навзничь в грязь на войне или бежал из советской России к далеким турецким брегам - эта "другая эпоха" стучала в наших сердцах.
Костолевский продолжил тему. Продолжателей, к слову сказать, оказалось совсем немного. Артисты на роли поручиков и царских генералов всегда не переводились, а артистов с такими "баталовскими" лицами и интонациями почти не было. Ни прежде, ни потом. Потому что не успели "Звезда пленительного счастья" вместе с "Безымянной звездой" вдруг высветить на экранном небосклоне звезду Костолевского, не успел он с кавалергардским изяществом войти в наше кино, как в искусстве стал актуален иной герой - неврастеничный, едкий, закомплексованный, находящийся в разладе с самим собой. Зилов, Бузыкин, Макаров из "Полетов во сне и наяву"... Лишний человек. Но Костолевский воплощал не лишнего человека, а, наоборот, очень даже нужного - благородного, надежного и, несмотря на свое самоедство, душевно здорового. На его учителя, кавалергарда или разведчика из советского детектива про Тегеран можно было положиться. Даже когда в 80-е в Театре Маяковского он в роли Кинга из "Смотрите, кто пришел" (эту пьесу Владимира Арро долго мурыжили, запрещали и цензурировали) создал образ нового русского, то и в этом провозвестнике товарно-денежных отношений удивительным образом чувствовались гены какого-то досоветского интеллигента. Вряд ли случайно положительные герои Костолевского с ним легко отождествляются, а мажористый хлыщ из "Гаража", несмотря на то, что сыгран он был чудесно, все же нет. Может, это и его роль, но не его тема.
И уж совсем не случайно, что в 90-е, когда эта тема стала категорически чужда эпохе, беззастенчивой, нуворишеской, выплеснувшей вместе с ложными идеалами само представление об идеалах, у Костолевского начались годы исканий, которые обычно приходятся на начало актерской карьеры. Он работал с Петером Штайном, чья "Орестея" стала нашим первым большим проектом с западным режиссером, уезжал за рубеж, экспериментировал со своей актерской природой. Он играл Гоголя и Достоевского. Он обнаружил у себя самые разные грани дарования - и комедийные, и трагические, но тему он утратил. Собственно, ее утратил не он. Ее утратило само время. Век мечтательного интеллигента в отечественном кино оказался недолог. Еще короче, чем век кавалергарда.
