От Цветаева до Абрамовича
Два важнейших художественных музея Москвы отмечают памятные даты. 115 лет назад официально открылась для публики "Городская галерея Павла и Сергея Третьяковых", а в августе 1898-го состоялась церемония закладки Музея изящных искусств на Волхонке.
Сегодня в сознании большинства зрителей существует простой, едва ли не самоочевидный расклад: Третьяковка - главный музей национального искусства, Пушкинский - музей искусства мирового, второй у нас по запасам после Эрмитажа. Почти зеркальной выглядит ситуация в Петербурге, где похожий тандем составляют Эрмитаж и Русский музей. Такая схема представляется разумной и удобной в применении. Однако за внешней простотой кроется весьма извилистый путь. "Сад расходящихся тропок", как у Борхеса. Могло быть по-другому совсем и по-другому в частностях.
Например, еще до того, как Павел Третьяков в 1856 году приобрел для будущей коллекции первую картину - "Стычка с финляндскими контрабандистами" кисти художника Худякова, - в Москве уже имелись претенденты на роль благодетелей национального искусства. Были известны и пользовались популярностью собрания Свиньина, Прянишникова и некоторых других коллекционеров. Каждый из них лелеял мечту стать основателем общедоступного музея - и никто не преуспел. Коллекции расформировывались и распродавались в связи с банкротством или смертью владельцев. Не исключено, что как раз из-за боязни чего-то подобного Третьяков отписал городу свое собрание еще в 1860-м, будучи совсем молодым. В завещании он сформулировал высокие принципы служения культуре, но случись с ним что-нибудь в ту пору - не возникло бы никакой Третьяковской галереи. Коллекция пока была незначительной и вряд ли вызвала бы в обществе волну энтузиазма.
А вот в 1892 году Москва принимала дар от Павла Михайловича Третьякова именно с энтузиазмом. Мало того, что его собрание русского искусства к тому моменту выглядело внушительным и беспрецедентным, так еще вместе с картинами городу отдавалось здание галереи, построенное на средства жертвователя. Собственно, официальную дату открытия музея для публики - 15 августа 1893 года - следует считать условной. Уже за двенадцать лет до того Третьяков начал бесплатно пускать к себе всех желающих. Появление "Городской галереи Павла и Сергея Третьяковых" лишь обозначало ее новый статус. Имя покойного брата, бывшего московского городского головы, Павел Михайлович вписал сюда не только из сентиментальных соображений: Сергей Третьяков коллекционировал западноевропейскую живопись, эти холсты помещались тут же. Самого бывшего владельца галереи назначили пожизненным попечителем.
При нем музей оставался практически в неизменном виде. А вот дальше пошла череда реформ - начиная с того неорусского фасада в Лаврушинском переулке, который сегодня так всем привычен и которого Павел Третьяков в глаза не видел. Чуть позже начали перекраивать экспозицию в соответствии с научными представлениями (прежде все было развешено по вкусу хозяина) и вносить дополнения. Трансформации были неизбежны, поскольку галерея претендовала на звание культурной сокровищницы, а не просто дарованной частной коллекции. Само собой, радикальнейшие преобразования случились в первые годы Советской власти - тогда фонды увеличились аж впятеро. Источники пополнения понятны: по стране прокатилась волна национализации. А уж коллекция ГТГ в ее нынешнем виде со вкусами Третьякова почти не соотносится. Впрочем, купец-меценат был человеком умным и, может быть, даже порадовался бы тому, что его коллекцию не законсервировали.
Если превращение Третьяковской галереи в главный музей еще можно было прогнозировать, то возведение Музея изящных искусств в ранг хранилища шедевров иначе как чудом не назовешь. Казалось, идея, с которой носился профессор Иван Цветаев, так и останется нереализованной. А если что-то и получится, то вряд ли выйдет за рамки университетского филиала. Амбиции поначалу действительно были невелики: хотелось усилить собрание Кабинета изящных искусств и древностей при Московском университете. Там пылилось несколько десятков гипсовых слепков, кое-какие живописные копии и архитектурные макеты - словом, фантомы и отзвуки мировой культуры. Цветаев мечтал расширить коллекцию за счет новых, масштабных гипсов и поместить ее в просторные залы. Пускай люди задумаются в этом контексте о величии прежних эпох.
В Москве всегда было легче пробивать общественные инициативы, чем в столичном Петербурге, но на сей раз дело не пошло. Прогрессивное московское купечество заартачилось. Роковую роль сыграла прихоть одной из жертвовательниц: в качестве условия она выдвинула пожелание, чтобы будущий музей носил имя императора Александра III. Самого Цветаева такое требование не смутило, а вот потенциальные инвесторы начали отпадать один за другим. (Согласитесь, любопытный штрих к распространенному мифу о любви нашего населения к царю-батюшке). Вдобавок городские власти почти два года мурыжили с землеотводом под строительство. Инициаторы начали уже впадать в отчаяние, когда на выручку пришел стекольный промышленник Юрий Нечаев-Мальцев. О нем почему-то не слишком часто вспоминают, хотя благодаря именно его финансам проект добрался до завершения. Сравните: два миллиона рублей золотом от Нечаева-Мальцева - и вдесятеро меньше из госказны. Впрочем, государь Николай Александрович вместе с семьей все же почтил присутствием церемонию закладки фундамента. А в 1912 году Музей изящных искусств имени его отца открыл двери для посетителей. Тогда это было в первую очередь собранием гипсовых слепков, как и задумывал Иван Цветаев. Впрочем, в его дневниковых записях встречались и фразы о будущем "музейском городке". Сегодня их очень любит цитировать директор ГМИИ Ирина Антонова, обосновывая правомерность расширения и реконструкции музейной территории.
Получив при Советах взамен монаршей вывески светлое имя Александра Сергеевича Пушкина, музей обрел-таки черты величия - хотя и путем сугубо административным. Дореволюционные коллекции распадались и переформатировались, реквизированные шедевры прибывали в столицу из разных концов России - и оседали на Волхонке. Одно из самых щедрых поступлений произошло в 1948 году, когда в Москве закрыли Музей нового западного искусства. Бывшие коллекции Щукина и Морозова поделили тогда между ГМИИ и Эрмитажем. Правда, на этом едва не закончилась история самого Пушкинского музея - его вскоре превратили в выставку подарков Сталину. Лишь со смертью вождя народов заведение вернулось к своим эстетическим функциям...
И ГМИИ, и Третьяковская галерея начинались с благородных идей в отдельно взятых головах, а вовсе не были инициированы государством. Сегодня этими фактами принято риторически попрекать наших нуворишей: мол, вот те, тогдашние - богатыри, не вы. А от нынешних и рубля на культуру не допросишься. Но заметьте, что и братья Третьяковы, и упомянутый Нечаев-Мальцев, и пресловутые Щукин с Морозовым (да практически все важнейшие меценаты отечественного прошлого) тратили свои деньги не на поддержание штанов действующих казенных учреждений, а на создание собственных "мега-проектов". Назовите это хоть купеческой удалью, хоть манией величия, однако именно при такой постановке вопроса рождалась истинная мотивация. Вспомним теперь, что в Москве второй год действует музей актуального искусства ART4.Ru, основанный Игорем Маркиным. Или даже примем в расчет намеченное на осень открытие галереи Дарьи Жуковой, где ожидается деятельность вполне музейного толка на средства Романа Абрамовича. Не станем сравнивать с былыми прецедентами ни масштабы этих начинаний, ни благородство намерений. Лишь заметим, что амбиции могут стимулировать людей не хуже, чем постные призывы к благотворительности.
