Актриса Чулпан Хаматова: "У меня есть то, что может заменить и сцену, и любовь"

Чулпан Хаматову не хочется называть звездой, хотя у нее вроде бы все признаки звезды: удивительная внешность (восточная красавица и девочка-подросток), бешеный сценический темперамент, работы с крупными режиссерами в театре, выигрышные роли в кино. У этой звезды нет только звездности, потому что запрограммирована она не на успех, а на эксперимент. Ее главное качество - непредсказуемость. Мало кто из русских актрис готов с такой самоотдачей пускаться на сцене во все тяжкие - менять стили, регистры, жанры. А то и жизнь свою поменять, посвятив большую ее часть детям, больным лейкемией. О своих ролях, о своем фонде, о детях и их мамах Чулпан Хаматова рассказала обозревателю "Известий".

"Хоть три человека в зале, только бы нравиться самой себе"

вопрос: Я знаю, что ты училась в математической школе. А на сцене ты стихийный человек? Или ты предпочитаешь поверять сценическую алгебру гармонией?

ответ: Скорее, все же рациональный, чем стихийный. Мне очень важно все про свою героиню понимать. Многих режиссеров это раздражает и даже бесит. Но они напрасно бесятся. Когда я главное поняла, я могу импровизировать.

в: Ты предпочитаешь работать с режиссерами мощными, концептуальными, но они-то как раз часто работают методом проб и ошибок. А есть другой тип режиссеров, умеющих обслуживать знаменитые актерские личности. С ними легче, по-моему.

о: Я не представляю, что кто-то придет и скажет: давайте я вас сейчас обслужу выгодно. Выгодно - это как? Это то, что я умею делать? А зачем? Для меня важно движение вперед.

в: Но артист - это такой человек, который все время хочет нравиться.

о: Может быть. Только я самой себе хочу нравиться. Не в глянцево-гламурном понимании. Я хочу быть довольна собой. Как только я делаю то, что уже делала, мне становится скучно и неинтересно.

в: Но если будет жесткий выбор: нравиться самой себе и - в силу какой-то культурной конъюнктуры - не собирать зал или не очень нравиться самой себе, но все же стяжать успех, ты что выберешь?

о: Ну, если речь идет о том, что моим детям нечего есть, тогда, конечно, второе...

в: Давай не будем брать такие крайние случаи.

о: А во всех других случаях у меня сомнений нет. Да хоть три человека в зале, только бы нравиться самой себе. В моей актерской копилке есть один любимый рассказ. Он про человека, который не связан с актерской профессией, но весьма знаменит. Как-то раз я сидела рядом, а он рассказывал, как повел маму своей невесты на чудовищный, отвратительный спектакль. Всех артистов, сказал этот человек, надо повесить вместе с режиссером. И дальше он стал описывать спектакль, в котором я играю главную роль. Он не идентифицировал меня совершенно. И я ему говорю: "Знаешь, это мой спектакль, он один такой в Москве".

в: Сейчас я попытаюсь угадать, что это. "Голая пионерка"?

о: Нет. "Антоний и Клеопатра". Я очень смеялась. Это просто удивительно. Кто-то выходит и плюется, а кто-то выходит и говорит: "Ах!! Как все прекрасно. Как все глубоко и красиво. Это же спираль истории..." Так что успех - очень условная вещь.

в: Мы несколько раз пытались встретиться, и все время выяснялось, что ты куда-то уезжаешь. Эти поездки связаны с приобретением какого-то нового театрального опыта?

о: Да, отчасти. Новый опыт для меня важен. Но еще больше мне помогает то, что я отрываюсь от московского театрального бомонда. Как ни крути, это уже каста. Тут табель о рангах сформирована. А любое путешествие дает возможность посмотреть на эту шахматную доску со стороны. Понять относительность всех оценок и табелей.

в: В русской традиции сформировалось представление об артисте, который живет в театре-доме, и свой опыт он приобретает внутри этих стен, а не за их пределами. Считается, что, когда артисты долго трутся друг о друга и взаимодействуют с одним мастером, это высшая форма театральной практики.

о: Ну, если этот мастер Анатолий Васильев, если театр превращается в лабораторию, если артисты говорят: да, мы сейчас уходим в такое монашество, сектантство, - то на этом пути, полагаю, можно достичь удивительных результатов. Но если речь идет об обычном репертуарном театре советского образца...

в: Но ты же работаешь в "Современнике" - обычном репертуарном театре.

о: Я очень люблю Галину Борисовну и коллег, с которыми я работаю, но я никогда не назову этот театр семьей. Повторяю: при всей моей любви к ним - настоящей, подлинной. Я не могу там развиваться. Там элементарного нет. Ну, я не знаю... тренажерного зала. Руководство театра не интересуется никакими новыми техниками. У меня, как артистки, нет возможности быть в хорошей физической форме - вокальной, голосовой. А когда я говорю об этом, мои слова воспринимают как рецидив студенчества. Какие еще тренажеры... Все просто мобилизуются на выпуск спектакля, а дальше - по накатанной колее.

в: Причем "Современник" не отличается в худшую сторону от подавляющего большинства других московских или питерских театров.

о: Да он в лучшую сторону отличается. Туда зовут интересных режиссеров со стороны - Серебренникова, Туминаса, Чусову. Но этого мало. Если, конечно, мы говорим об артисте не просто как о персонаже, который мелькает в таблоидах, а как о человеке, который связан с постижением истины.

"Теперь я несу другой крест, и он гораздо важнее"

в: Я все время пытаюсь поставить себя на место лицедея, живущего в эпоху режиссерского театра и ставшего средством самовыражения режиссера. Сначала он должен побывать в импрессионистической режиссуре, потом, скажем, в постимпрессионистической, потом вообще в каком-то фовизме, потом вернуться в реализм. Неужели это не давит на психику. Ты не теряешь себя от таких перепадов?

о: Нет, не теряю. Меня не пугает эта смена стилей. Даже будоражит. Если бы я не имела возможности вот этого выплеска сценического, то... Я даже не знаю, что это - адреналин, какие-то энергетические сгустки, которые во мне не должны застывать.

в: То есть выходить на сцену - это для тебя почти физиологическая потребность?

о: Сейчас уже нет. Три года назад в моей жизни появился фонд "Подари жизнь!". И теперь у меня есть то, что, в принципе, может заменить и творческое общение, и сцену, и любовь. Вот только денег там нет и зарплаты.

в: Подожди, это какое-то противоречие. Ты только что говорила, что тебя разрывает изнутри необходимость играть на сцене.

о: Нет тут никакого противоречия. Просто актерский выплеск возможен и в работе с детьми. Подготовка праздников, игры с ними, споры с ними, концерты, которые мы делаем. Мы ведь устроили такой маленький театр в больнице. Когда возник этот фонд, я поняла, что актерство - в сущности, детская затея.

в: Кстати, русский язык очень точно отражает эту детскую природу игры. В английском есть два разных слова - play и game. А у нас одно - игра.

о: Да. А мы забываем об этом, когда становимся модными и знаменитыми. Забываем, что природа этой профессии - чтобы вот так вот (клоунски теребит пальцами губы) "п-р-р-р" делать.

в: А как возник фонд "Подари жизнь!"? Почему ты решила заняться благотворительностью?

о: Я ничего такого не решала. Был один шаг, потом другой, а потом оборачиваешься назад - а там уже куча людей, ответственность за них, и пути назад нет. Я помню, когда я уезжала поступать в Москву, мой мастер в Казани написала мне такую записку: "Неси свой крест и веруй". Это из "Чайки". И мне казалось: ах, быть актрисой, да еще в нашей стране, - это действительно крест. Это же бедность. Я недавно искала менеджера в фонд и с удивлением поняла, что зарплата среднего менеджера в десятки раз превышает зарплату заслуженной артистки в театре. Но теперь я несу другой крест, и он гораздо важнее. У меня есть мои дети. И есть другие - за которых я в ответе. Дети, болеющие раком крови. Болезнь эта долгая, мучительная. Они сидят в больнице по два года, и их надо как-то отвлекать - их и их мам. Тут нужны клоуны, артисты, музыканты, художники. Ты не представляешь, как они ждут нашего прихода, какие эсэмэски пишут смешные, иногда безграмотные.

в: Я знаю, что на Западе очень развиты формы театральной терапии. Это, правда, больше относится к другим болезням, ментальным. Но, в принципе, такая смычка искусства и социальной терапии там в порядке вещей.

о: У нас в прошлом году был концерт с участием детей. И цель была: чтобы люди увидели, какие они потрясающие, эти дети. Какие обаятельные, непосредственные, талантливые. Мы полгода их снимали на камеры, полгода в больнице работала команда операторов. Мы хотели, чтобы они расслабились, не позировали, а вели себя естественно. Чтобы камеры стали для них - как капельницы или игрушки. Ну вот... И там был мальчик, наш герой. Необычайно светлый и позитивный. Он как раз вошел в ремиссию - это выздоровление. А потом он уехал к себе домой. Недавно я его встретила - ощетинившегося, злобного, сквозь зубы разговаривающего. Я спрашиваю: ты видел себя на концерте (а концерт показывали по НТВ)? Оказывается, после концерта его вызвала то ли директор школы, то ли завуч и сказала: "Тебе что, славы захотелось, в концерте захотелось поучаствовать, позор свой на всю страну показать?"

в: Господи, это что же за город такой? Что за школа?

о: Я поклялась не говорить. С меня его мама взяла честное слово. Она говорит: "Вам-то что, вы - известная актриса, а мы останемся там жить". Но это же симптом болезни нации. Жуткий симптом. У нас мамы часто отказываются печатать объявление о том, чтобы кровь сдавали, а кровь жизненно необходима ребенку. Они говорят: "Нет, нет, что скажут о нас соседи?". И тут приходится подключать психологов.

в: Знаешь, после всего этого совершенно невозможно возвращаться к разговору про театр.

о: Вот именно. Поэтому все мое актерство нужно мне, только если мы говорим о работах, которые позволяют постичь себя, двинуться куда-то вглубь. Но театр как рутина мне уже не интересен. Просто невозможен для меня теперь.