Утиная охота для Чехова
Весь минувший сезон Театр наций привозил в Москву постановки чеховского "Иванова". Венцом этих гастролей стал только что побывавший в Москве спектакль знаменитого будапештского Театра имени Йожефа Катоны. "Иванов" Тамаша Ашера заставил вспомнить те благословенные времена, когда автор, артисты и режиссер сосуществовали друг с другом на сцене в завидной гармонии.
Спектакль Ашера так и тянет отнести по ведомству à grand spectacle, хотя, строго говоря, никакой пышности, по определению присущей этому "ведомству", в театральном сочинении выдающегося венгра не сыскать. Антураж его "Иванова" подчеркнуто беден. Голые обшарпанные стены, убого одетые люди, еще более убогая мебель - все выдает в венгерской постановке провинцию 60-х годов. Здесь, на восточноевропейской окраине цивилизации пытаются угнаться за модой (платья, прически, льющиеся из радиолы мелодии, танцы-шманцы), но от этого выглядят еще смешнее и нелепее. И все же ощущение, что ты смотришь принципиально не пышный, но, безусловно, грандиозный спектакль, не покидает тебя всю дорогу. С таким размахом работать на большой сцене, добиваться такой восхитительной ансамблевости, такой бенефисной, но не пошлой игры солирующих артистов, так трепетно относиться к тексту автора, но не впадать при этом в замшелый академизм могут сейчас лишь считанные мастера сцены.
Эти мастера - уходящая натура. Художественные свершения все чаще случаются теперь в совсем ином театральном пространстве - пространстве хеппенингов, документального театра, каких-то гибридов драмы и цирка, цирка и современного танца... И продвинутый критик уже готов к тому, что если спектакль поставлен по хрестоматийному произведению, идет три с лишним часа, собирает чуть ли не тысячный зал, а артисты говорят слова по ролям, как написано у классика, - это скорее всего скука смертная.
Спектакль Ашера смотреть нескучно. Даже увлекательно. Водевильная природа чеховской драмы выявлена им восхитительно и слегка усугублена. Персонажи фона - все эти зюзюшки, бабакины, боркины - напоминают у венгерских артистов героев Кристофа Марталера. Все они немного фрики, погрязшие в рутине жизни и не умеющие взглянуть на себя со стороны. Для пущего гротеска в действие введены безымянные персонажи вроде комического старика с полурасстегнутой ширинкой, старухи с клюкой, сильно засидевшейся в невестах, но еще не окончательно потерявшей надежду, молодых девиц и парней, ушибленных идеями сексуальной революции, но ведущих себя словно на деревенских посиделках...
В гротескном антураже пронзительнее и отчаяннее становится драма Иванова (Эрнё Фекете). Этот опустившийся человек возвышается над персонажами фона, просто оттого, что не похож на них. Он не только из другой социальной среды. Он еще немного и из другого времени. Он и одет как-то иначе, без явных примет звонких и пестрых 60-х. Если переводить спектакль Ашера на язык отечественной драматургии ХХ века, можно сказать, что его Иванов - это Зилов из "Утиной охоты", только переброшенный из душной, утратившей идеалы эпохи безвременья в куда более утопичные и опьяняющие предшествующие годы и словно бы прозревающий будущее социальное похмелье. Из "Утиной охоты" (уж не знаю, насколько осознанно) перекочевал в спектакль Ашера даже образ циничного официанта, напевающего итальянскую попсу "воляре-кантаре". Здесь он тоже безымянный персонаж фона, у которого под ногами путаются все прочие комические обитатели восточноевропейских задворков и которых он бесцеремонно - одним движением бедра - отодвигает со своего пути. Даже то, что герой чеховской пьесы не стреляется в конце (каноническая версия "Иванова"), а умирает от разрыва сердца, тоже заставляет вспомнить пьесу Вампилова, герой которой так и не смог пустить себе пулю в лоб.
Ясно представляешь, как переписал бы при такой концепции драму Чехова Томас Остермайер, чью решительно модернизированную "Нору" мы видели несколько лет назад в Москве. Ашер принадлежит к иной театральной эпохе. Он свято чтит текст классика и не переделывает его в угоду интерпретации. Лексика Чехова, что уж греха таить, то и дело вступает у него в непримиримое противоречие с фактурой постановки. Какую тройку собирается продать Боркин, о каких графах и графинях идет речь, на какое освящение школы собирается ехать Лебедев, решительно непонятно. В голом пространстве спектакля, среди облезлых стен, при всем желании невозможно представить себе ни графов, ни икон. Но в этом удивительном сочетании режиссерской смелости и старомодного пиетета к тексту есть свое обаяние. В сущности спектакль венгерского режиссера - осколок ушедшей эпохи, в которой режиссер самовыражался, твердо соблюдая права автора и артистов. Впечатляющий осколок. Грандиозный настолько же, насколько грандиозна была и сама эта театральная эпоха. С помощью Тамаша Ашера нам еще раз ненадолго удалось в нее заглянуть.
