Путем Матрены
В Театре Вахтангова на Малой сцене выпустили спектакль по прекрасному рассказу Александра Солженицына "Матренин двор". Тихое камерное действо на двух артистов обладает чрезвычайно скромными художественными достоинствами, но в театре решили, что у великого писателя в декабре нынешнего года юбилей - ему исполнится 90 лет. Пусть его слово звучит со сцены.
Так случилось, что день в день с премьерой вахтанговцев в Москве в Центре им. Мейерхольда играли объехавший все города, веси, форумы и фестивали спектакль "Соня" Алвиса Херманиса, поставленный по рассказу Татьяны Толстой. Бывают странные сближения... Две истории, рассказанные писателями, бесконечно далекими друг от друга, рассказанные в разное время ("Матренин двор" опубликован в 63 году, "Соня" - много позже, на рубеже веков), в разной манере и с разной интонацией (у Солженицына чуть назидательной, у Толстой - привычно ироничной), произведшие разное впечатление на современников ("Матренин двор" составил эпоху в русской литературе ХХ века и положил начало "деревенской" прозе, рассказ "Соня" - это всего лишь один из рассказов даровитой и яркой писательницы), так вот, два эти рассказа обнаружили вдруг удивительные переклички. Чуть ли не прямое сюжетное сходство. В основе каждого из них лежит судьба женщины - неудачливой, не шибко красивой (в случае с Соней эта некрасивость является еще и предметом бесконечных насмешек), бескорыстной, до смешного простодушной. Окружение воспринимает их простодушие.... как очевидный признак глупости. И лишь ближе к финалу становится ясно, что Матрена и Соня - это женские корреляты главного героя русского фольклора Ивана-дурака, чья дурость - производное от душевной чистоты, незамутненной безжалостным хитроумием мира сего. И неважно, что в "Соне" мы имеем дело с городской средой (Ленинград 30-х и проживающая в нем новоявленная советская интеллигенция - Лев Адольфович, Ада Адольфовна, Валерьян), а в рассказе Солженицына - со средой деревенской, куда более простецкой. Видимо, тема неприметной самоотверженности, скромной праведности, нестяжательства, в котором нет ни позы, ни деклараций, - эта тема и впрямь исконна для русской литературы. И "Соня", которая вроде бы написана о другом, в конце концов, тоже получается об этом.
Вряд ли удивительное сходство этих историй так бросилось бы в глаза, если бы не постановка латышского режиссера, выявившая в прозе Толстой вечную тему русской литературы. При бьющей в глаза яркой театральности (добродушную и некрасивую смотрительницу музея играет у Херманиса не актриса, а артист - Гундарс Аболиньш) история Сониной любви к мифическому Николаю исполнена в постановке Нового Рижского театра такой пронзительной грусти и такой нефальшивой нежности, какие редко встретишь в современном искусстве вообще, а на сцене в особенности. Тут изощренность и затейливость сценического языка (нарочитый гротеск, даже клоунадность соседствуют с досконально воссозданным бытом 30-х) в известном смысле оттеняет незатейливость самой героини.
Спектакль, поставленный в Театре Вахтангова Владимиром Ивановым, совершенно незатейлив. Он, в сущности, и не спектакль даже, а сценическая читка - с минимумом реквизита и условным обозначением на заднем плане деревянной избы, немного напоминающей скворечник. И эта скромная обстановка выдает не намеренный аскетизм, а, скорее, скудость сценической мысли. Елена Михайлова и Александр Михайлов (инициатор постановки) читают текст спокойно, вдумчиво, иногда преображаясь в своих героев, иногда отстраняясь от них. Их облик, их просветленные лица, сама их биография заставляет преисполниться к ним уважения. Блистательная актерская карьера, работа с Эфросом, съемки в известных фильмах, в том числе у Марка Захарова, - все это в какой-то момент они оставили, чтобы получить богословское образование, заняться благотворительностью и посвятить себя исполнению духовных песен. На сцену они вернулись уже преображенные. Они существуют на ней с какой-то сосредоточенной самоотреченностью. Я бы сказала, что они идут в искусстве путем Матрены. Но если в жизни этот путь прекрасен, то в искусстве он, увы, бесплоден. Чтение прекрасной прозы навевает тут неизбывную тоску и работает, в конце концов, против текста. Это уже не встреча с подлинным искусством, а, скорее, совершение ритуального культурного жеста. Ибо так же, как "не стоит село без праведника" (первоначальное название рассказа Солженицына, которое он изменил по предложению Твардовского), так искусство не стоит без смелости, без талантливой дерзости, отсутствие которых не искупают самые благие и чистые намерения. Простота этого спектакля, в отличие от Матрениной, конечно, не хуже воровства, но она очень и очень сродни пустоте.
