Звездный мальчик
Александру Збруеву исполняется 70 лет. Всенародно любимый артист решил не отмечать свой юбилей, и хочется его в этом решении всячески поддержать.
Во-первых, сил уже нет глядеть на бесконечные отмечания круглых дат (главный театрально-зрелищный жанр нашего времени). Во-вторых, Александру Збруеву не может исполниться семьдесят. Это нонсенс. Это звучит абсурдно. Навсегда, на всю - будем надеяться длинную, очень длинную - жизнь он останется в сознании зрителей молодым пареньком, который не может и не должен постареть. Он - лицо "оттепели", воплощение ее молодого задора и ее юношеского обаяния. Он был омыт ее вешними водами, словно сказочный герой живой водой. "Мой младший брат", "Мой бедный Марат", "До свидания, мальчики"... Этот послужной список лучше любых рецензий рисует его актерский портрет.
Его биография - не просто типична для человека его поколения. Она архетипична. Сын расстрелянного в 37-м году заместителя наркома, проведший первые пять лет своей жизни с матерью в ссылке, вернувшийся потом в московскую коммуналку, как и все представители его поколения якшавшийся с уличной шпаной и закаливший в этом общении свой характер, он был по слову Окуджавы истинным дворянином с арбатского двора (его предки со стороны матери, кстати, и впрямь столбовые дворяне, но что стоило в "оттепельные" времена это дворянство по сравнению с дворянством арбатским ).
Живший неподалеку от Театра Вахтангова, он, разумеется, поступал в "Щуку" (а куда же еще) и поступил с первого раза на курс Владимира Этуша. И, конечно, вахтанговская школа, тяготеющая к гротеску, к яркой буффонной театральности не могла не сказаться на и без того склонной с эксцентрике природе его дарования. Збруев играл в студенческих спектаклях не героев-любовников и не романтических юношей, к чему вроде бы располагала его весьма привлекательная внешность. Он играл характерные роли - хромых, толстых, лысых, старых... В другие времена в другой стране он стал бы, вероятно, блистательным комиком. Он и теперь нет-нет, да и блеснет этой комедийной гранью своего дарования, представив Анучкина из недавней ленкомовской "Женитьбы" суетливым, нелепым, расчесанным на прямой пробор да к тому же еще и заикающимся балбесом.
Но истина "от себя не уйдешь" в переломные эпохи оказывается совсем не так актуальна, как другая истина - "от времени не убежишь". А время требовало не характерности и не эксцентричной театральности, оно требовало новой искренности. Ведь именно искренность (а вовсе не новая идеология) была главным средством борьбы с официозом. И Збруев стал актерской квинтэссенцией этой искренности. Он был призван воплотить на сцене и на экране обаятельного сорванца, внутренне свободного, выламывающегося из бессмысленных социальных предписаний. К нему так и прикрепилось - Ганжа, Ганжа, вечный Ганжа... И Александр Зархи, и Анатолий Эфрос, и режиссеры куда меньшего калибра, как сговорившись, давали ему роли современников, городских жителей, интеллигентов (Интеллигент - было его прозвище в рядах уличной шпаны). Роли положительных героев, лишенных по большей части всякого героизма, но наделенных неистребимым обаянием.
В сущности, можно сказать, что он принес свой комедийный дар и свой незаурядный актерский темперамент на алтарь "оттепельного" времени. Но тут же добавить: жертва была не напрасна. Он ведь стал героем этого времени. Его талисманом. Ее апостолом от театра и кино. Вечно молодым, всегда искренним, искони не терпящим фальши...
