Кролики и некрофилы
Среди весьма экзотических имен и названий, которыми запестрела в последнее время афиша МХТ, появилось еще одно. Евгений Каменькович поставил пьесу американки Мэри Чейз "Белый кролик", написанную в далеком 1944 году. Некоторые произведения, следует признать, годы не красят.
Рассказывают, что малоизвестный у нас, но некогда весьма популярный за океаном опус журналистки Чейз (громкий бродвейский успех, номинированный на "Оскара" одноименный фильм и т.д.) посоветовал Каменьковичу Петр Фоменко. Верится без труда. Рождественская история о добродушном чудаке по имени Элвуд, который с некоторых пор подружился с двухметровым белым кроликом по имени Гарви и теперь смотрит на мир его розовыми глазами, в сущности, очень подошла бы самому Фоменко. Он-то знает, как добывать свой волшебный театральный эликсир из мелодраматического сора. В руках у Каменьковича этот сор (заметим в скобках, сор полуграфоманский, ибо Мэри Чейз не назовешь даже крепким драмоделом) так и остается сором, который, не ведая стыда, лежит посреди Малой сцены МХТ.
Время от времени известный режиссер предпринимает попытки спасительной иронии. В психушке, куда собираются упрятать Элвуда, есть палата № 6 (читали знаем), есть № 13 (смотрели помним), а глава клиники для душевнобольных отчего-то загримирован под кутюрье Лагерфельда (привет фильму "Глянец"). Но спасительная ирония решительно ни от чего не спасает. "Белый кролик" в версии Художественного театра источает отчетливый запах антрепризы среднего качества, где актрисы все время пребывают в легком приступе жеманства, порхают по сцене с букетами цветов, напевают, пританцовывают, а чуть что не так начинают картинно истерить. Некоторые актрисы (например, Ирина Гордина, играющая жену главного врача психлечебницы) истерят, даже когда все в порядке. Она то и дело визжит, подпрыгивает, забирается под стол и сидит там в очень неудобном положении, хотя текст пьесы не дает ей для этого никаких видимых оснований. Столь высокий градус экзальтации нередко приводит к тому, что персонажи (точнее, их исполнители), позабыв всякую сценическую условность, выходят совсем не в ту дверь, в которую намеревались выйти, и, напротив, появляются совсем не с той стороны, с которой раздается сопровождающий их появление шум.
Посреди искусственных цветов и еще более искусственных партнеров ходит, согревая всех своей мягкой улыбкой, Андрей Мягков. Как будто специально созданный матушкой-природой для роли чудака Элвуда, Мягков играет спокойно, сдержанно, с предсказуемыми интонациями, и незамысловатая мысль Мэри Чейз о том, что добряк-визионер, несмотря на кроликов в голове, на самом деле куда нормальнее всех прочих якобы нормальных граждан, получает зримое подтверждение. Конечно, нормальнее. Он хотя бы не путает двери и не залезает без нужды под стол.
Все это тем более удивительно, что Каменькович слывет (и правильно слывет) редким по нынешним временам режиссером, умеющим работать с актерами. Но когда смотришь "Белого кролика", возникает ощущение, что это не Каменькович сделал спектакль, а текст пьесы и актеры МХТ сделали самого Каменьковича. А их всех, в свою очередь, сделала возобладавшая в нашей стране идея театра как места развлечения самодовольного плебса, предпочитающего не просто бродвейские лекала, но, что симптоматично, бродвейские лекала многолетней давности.
Это выпадение из времени вообще характерная черта состояния российских умов, упорно пытающихся ступить второй раз в быстротекущую реку. Спеть старые песни о главном, снять "Иронию судьбы-2", поставить снова-здорово бродвейский хит шестидесятилетней давности, воскресить то состояние культуры, когда искусство еще могло себе позволить роскошь быть наивным, не превращаясь при этом в трэш. И всякий раз мы видим, как благородная вроде бы попытка реанимации приводит к устрашающим результатам. Гальванизированные трупы добрых рождественских сказок, напомаженные и нафабренные, становятся в нынешнем контексте частью наступающей по всем фронтам стерильной глянцевой культуры. Ничем больше они стать, увы, не могут. Они не спасают нас от масскульта, они расширяют его пространство. Воспитывают у российского зрителя устойчивый комплекс некрофила. Он уже успел полюбить эту сладенькую мертвечину. Выбирая между живым искусством и гальванизированным трупом давно опочившей мелодрамы, он почти безошибочно выбирает труп. Даже если это труп двухметрового белого кролика.
