Молоко из рваного пакета
В прежние времена многие фотографии Юрия Рыбчинского однозначно квалифицировали бы как "очернение советской действительности". А в ряде случаев просто пожали бы плечами: где тут композиция, где смысл? Но смысл диктовался самой реальностью, которая протекала совсем не так, как виделось из начальственных кабинетов. Ретроспектива Рыбчинского, устроенная в Манеже Московским Домом фотографии, формирует особый жанр — его можно назвать поэтическим репортажем.
Съемка на улицах, в парках, в церквях, на пляжах или на вокзалах — занятие для большинства фотографов привычное, почти каноническое. То, что Рыбчинский выбирал места и сюжеты совсем непарадные, немагистральные (одна из его больших серий так и зовется "В сторону от магистрали") — вроде бы частное обстоятельство, своего рода специализация в рамках профессии. Но постепенно обнаруживаешь, что из сонма черно-белых фотографий проступает пронзительная авторская интонация. И что дело не в простом наблюдении за жизнью, не в охоте за удачными кадрами, а в лирической позиции.
Пожалуй, в "гущу народной жизни" Рыбчинского толкало вовсе не желание побередить язвы и намекнуть на свою оппозиционность режиму. Хотя что верно, то верно, "антисоветчина" рождается здесь сама собой, помимо любых намерений — как опенок из замшелого пня. Фотографа тянуло туда, где официальные лозунги становились элементом общего абсурда. Скажем, в исправительную колонию или в вытрезвитель. Да и на воле его героям не до идеологии: какой, к лешему, кодекс строителя коммунизма, когда коза от колышка отвязалась и выпавшие зубы не на что вставить. И все-таки, повторюсь, целью Рыбчинского едва ли было обличение. Увидеть странность и обременительность повседневного существования, нащупать слабый, неровный пульс того могучего с виду монстра, каким выглядел Советский Союз, — вот сверхзадача, пусть даже не сформулированная. Теперь, когда горы отснятых пленок рассортированы, а кадры соединены в циклы, эта сверхзадача ощутима гораздо отчетливее. Может быть, и самим автором она сейчас осознается лучше.
Снимки Рыбчинского часто остры и даже гротескны, но почему-то в качестве сатиры не воспринимаются. Дело, наверное, все в той же лирической позиции. Как можно высмеивать то, что считаешь глубиной и подлинным содержанием окружающей жизни — хотя бы и абсурдно-нелепой? Но именно это обстоятельство удерживает автора и от сочувствия персонажам. Ибо они не жертвы социума, а его основа, клеточная ткань. Оказываешься по ту сторону фотообъектива — и все люди вокруг неизбежно становятся объектами. Как пел когда-то БГ, "ему не слиться с ними, с согражданами своими" — правда, не из-за Сартра в кармане, а из-за камеры, поднесенной к глазам.
Время на фотографиях ни с каким другим не спутаешь, это 70-е—90-е годы прошлого века. Девяностые, впрочем, в меньшей степени: тогда глубинный абсурд так попер наружу, что Рыбчинскому, надо подозревать, стало не интересно снимать жизнь, которая сама бросается на амбразуру видоискателя. А вот касательно "застоя" — здесь он во всей своей непрезентабельной красе. Извечные рабочие тянут в никуда гофрированный шланг, сотрудники вытрезвителя позируют вместе с клиентами учреждения, обнаруживая между собой разительное сходство, баянист наяривает на сельской свадьбе... А по асфальту прокладывает себе прихотливое русло ручей молока, сбежавшего из треугольного пакета. Видимо, плохо склеили на заводе. Или порвали при разгрузке. Этот снимок стоило бы сделать эпиграфом ко всей ретроспективе. Он выражает, пожалуй, главную авторскую интонацию и философский посыл: освобождаясь от казенного формата, будешь течь вроде бы вольно, но все равно повинуясь рельефу местности. Отказавшись некогда от официозной карьеры, Юрий Рыбчинский выбрал второе. И многое увидел в нашем непростом рельефе.
