Россия, которая нашлась
Московским Домом фотографии издан фундаментальный альбом о дореволюционной России. Снимки для него несколько лет подбирались в музеях, архивах, библиотеках. В итоге набралось больше трех с половиной сотен иллюстраций. Но, пожалуй, главное достоинство фолианта выражается не в количественных показателях. Это попытка избежать тенденциозности и представить жизнь империи с разных сторон. То есть не ограничиваться умилением или негодованием, а ощутить оттенки вкуса особой евразийской цивилизации, от которой мы унаследовали не так уж мало. Но и не так много, чтобы считать ее абсолютно понятной.
"В зрачках городовых желтели купола. В каких рождались, в тех и умирали гнездах. И если что-нибудь взлетало в воздух, то был не мост, а Павлова была...". В строчках Бродского намеренно подчеркнута безмятежность дореволюционного существования — тем сильнее звучит тревожный контраст с будущим. Однако будущее оттуда и вырастало. Анна Павлова действительно взлетала в балетный воздух, но и мосты зашатались задолго до октябрьского переворота. Во всяком случае, мостовые с легкостью разбирались на баррикады еще в 1905 году. А гимназистки румяные могли не только грациозно стряхнуть снег с каблучка, но и прокламацию сочинить о необходимости свержения монархии. Чем ретивее строилась пресловутая великая Россия, тем неизбежнее становились грядущие великие потрясения. Проще всего называть это роком или объяснять злой иноземной волей. Но приметы такого диалектического развития содержались в самой русской жизни — и проступают на многих снимках.
Разумеется, альбом "Россия. ХХ век в фотографиях: 1900—1917" не только и не столько про политику. Существуют, в конце концов, исторические исследования, опубликованы горы документов — по ним и стоит изучать эпоху с точки зрения того, кто как поступал и к чему эти действия приводили. У сборника фотографий, пожалуй, иная роль. Кадры эти вроде бы тоже служат документами, но толкование их зависит от смотрящего. Можно закопаться в изобилии деталей, вплоть до изучения шляпных фасонов, можно высматривать только особенности композиций (как устроен групповой портрет, как взята панорама улицы и т.п.). Или еще зациклиться на характерных типажах — от обитателя Хитровки до фрейлины ее императорского величества, благо представители различных общественных слоев здесь фигурируют в большом количестве. Или выискивать одних только знаменитостей вроде Федора Шаляпина, Игоря Стравинского или той же Анны Павловой. Но в том и дело, что ни один из таких взглядов не будет исчерпывающим при всей его внутренней оправданности. И к частностям, наверное, следовало бы переходить от общего, которое нигде конкретно не выражается. Общее тут — некий умозрительный мостик, соединяющий все самое несоединимое. Что-то наподобие тотального исторического чувства.
У книги имеется вполне внятная структура — от года к году, от сюжета к сюжету. Но интуитивно "сшиваются" между собой фотографии из разных разделов. Может быть, даже помимо воли составителей. Парадный портрет надзирателей Бутырской тюрьмы смыкается в сознании со сценой ареста переодетого полицейского — это уже намного позже, в феврале 1917-го. Почетный караул на церемонии в честь 300-летия дома Романовых через много страниц корреспондирует с окопниками русско-германской войны. И даже физиолог Иван Павлов, снятый вместе с подопытной собакой, почему-то вспоминается при виде заседания ревкома Черноморского флота. Хотя эта ассоциация скорее всего навеяна булгаковским "Собачьим сердцем"... Словом, альбом внешне хронологичен (и правильно, что хронологичен), но смотрится лучше от середины в любую сторону или вообще наобум, как гадательная книга в ночь перед Рождеством. Тогда упускаешь концепцию, зато заставляешь живее работать воображение. Мы многое знаем о той цивилизации — и плохо ее ощущаем. Фотокадр иной раз способен пробудить что-то вроде воспоминания. Бывает, взглянешь — и слегка вздрогнешь, словно узнал ситуацию или идентифицировал кого-то из безымянной массовки. И это ощущение все-таки дороже любого идейного заряда.
