Театр в резервации
Выдвинутый на премию "Золотая маска" питерский спектакль "Иванов" пожаловал в Москву несколько раньше фестивального срока. Его привез Театр Наций, расположившийся в бывшем здании Театра Корша, где и была впервые представлена чеховская пьеса. Сначала к 120-летнему юбилею "Иванова" собирались привезти одноименный спектакль Димитрия Готчева из берлинского "Фольксбюне", но по техническим причинам не задалось. И тогда Театр Наций решил сыскать приличного "Иванова" в собственном Отечестве.
С некоторых пор в Петербурге появился "Такой театр", созданный по инициативе артистов разных других питерских театров. Что-то их в разных других театрах не устраивало. Какими-то они были не "такими". Посмотрев "Иванова", можно догадаться, что именно не устраивало.
Русские лицедеи с некоторых (не столь уж давних) пор вдруг осознали чудовищный разрыв между тем, чему их учили в институтах и чему вообще присягает на верность русская театральная школа, и театральной практикой, требующей не вдумчивой проработки роли, а в одном случае — эстрадного крикливого самовыражения, в другом — напротив, некоторой нивелировки. Бенефисный актерский театр давно имеет дело не с характерами, а с масками, продвинутый (режиссерский) все чаще занимается деиндивидуализацией персонажей. У некоторых апостолов современной сцены вроде талантливейшего Кристофа Марталера (несколько дней назад получившего в Москве Премию Станиславского) главным действующим лицом едва ли не всех спектаклей вообще является массовка. И это конечно же тренд современного режиссерского театра: человеческая личность во всем ее объеме и многообразии перестала его интересовать.
Русских артистов она все еще интересует. Им страсть как хочется выпрыгнуть и из пошлой антрепризности, и из душного режиссерского артхауса, и из скучного академизма, который в Петербурге любят порой выдавать за верность традициям. Им хочется настоящей игры, подробного разбора ролей, актерского сотворчества. Добротного сценического реализма, которого упорно бежит (причем в разных направлениях) современная сцена. И вот один из самых интеллектуальных артистов Питера Александр Баргман стал инициатором создания не такого, как другие, "Такого театра".
В спектакле "Иванов", который Баргман поставил вместе с актрисой Театра им. Комиссаржевской Анной Вартанян, невозможно обнаружить признаки активной современной режиссуры. Он не новаторский, не этапный, не яркий, но он, безусловно, живой. Буквально каждую минуту ощущаешь, как много кропотливого актерского труда стоит за каждой сценой. Я лично всегда исходила из убеждения, что совершенно незачем в очередной раз брать ставленый-переставленый текст, чтобы еще раз — бу-бу-бу — повторить его со сцены. Опыт "Такого театра" в этом разубеждает. Все накожные признаки современной театральной жизни (дегероизация протагониста, аскетичность сценической среды, отсутствие пафоса) тут осмыслены как-то очень по-актерски — без трактовок и концептов всяких нехороших. Самим лицедейским нутром.
Здесь нет нарочитой модернизации пьесы, но помятый Иванов с нервным лицом и голым черепом (Виталий Коваленко) все равно кажется нашим современником. Персонажи фона граф Шабельский (Геннадий Алимпиев) и председатель управы Лебедев (Александр Алексеев) чуть снижены, но не окарикатурены. В их облике и манерах есть нечто до боли узнаваемое, но чеховской водевильной сути они тоже не теряют. Зюзюшка (Елена Липец) обнаруживает сходство с работником городской управы, но сходство это тоже неявное, непедалированное. Неизвестные широкой публике артисты играют с какой-то старомодной честной старательностью, и новые смыслы рождаются сами собой.
Так, самый, пожалуй, выразительный и знаменитый эпизод "Иванова", когда герой, доведенный до отчаяния всеобщим непониманием, кричит в сердцах умирающей жене: "Жидовка! Ты скоро умрешь", в спектакле "Такого театра" сыгран нежно и проникновенно. Никакого крика. Никакого надрыва. Слово "жидовка" Иванов-Коваленко произносит невзначай: это, по всей видимости, что-то вроде семейного шутливого обращения. "Ты скоро умрешь!" — обронит случайно, сострадательно и сам ужаснется своей проговорке. Из таких мелочей и нюансов и складывается ткань этого спектакля. Если спросить, зачем он вообще был поставлен, то самым простым и точным ответом будет: "Чтобы артисты могли наконец вдумчиво и неторопливо поиграть роли". Они ведь не хуже нас с вами знают, что "Такой театр", при всех его достоинствах, есть явление маргинальное. Он, как некий вымирающий вид, может теперь существовать лишь в резервации.
