Марталер и пустота

В Москву на фестиваль "Сезон Станиславского" пожаловал спектакль Кристофа Марталера "Фама". Изысканное музыкальное действо играли в четвертом павильоне парка "Сокольники" — недалеко от колеса обозрения и пенсионеров, танцующих под ласкающие звуки русской попсы.

Если бы меня попросили назвать самого важного режиссера нашего времени, я бы назвала Марталера. Он — воплощение современного театра. Его осторожный апостол и его негромкий пророк. Знаменитый швейцарец, давно и плодотворно работающий в Германии, дважды приезжал в Москву на Чеховский фестиваль. Сначала с "Тремя сестрами", затем с "Прекрасной мельничихой". В те — не такие уж далекие — годы реакция на него большей части московской публики колебалась между праведным негодованием и вежливым равнодушием. Главный принцип русского театра, гласящий, что самые возвышенные идеи можно постичь лишь через человеческие отношения, что все горнее неизбежно отражается в мире дольнем, был разрушен Марталером без деконструктивистского ража. Как-то походя. Для Марталера дольний мир скучен и однообразен. Жизнь в нем сводится к механическому повторению социальных ритуалов. Его населяют фрики, которым лишь изредка удается прорваться к бытию, чтобы потом опять застыть в смехотворной жизненной рутине.

Безвременье, в которое погружает героев режиссер, бессобытийность, которой он потчует зрителей, — все это встало русской театральной общественности поперек горла. Но время (то самое, воплощением которого можно считать Марталера) неумолимо. И вот уже апостолу современного театра вручают премию Станиславского, и вот уже породненный с премией фестиваль "Сезон Станиславского" везет к нам его опус "Фама", могущий впечатлить даже тех, кто видал марталеровские виды.

Сам по себе приезд этого действа, поставленного на музыку известного современного композитора Беата Фуррера и исполненного прекрасными музыкантами ансамбля Klangforum Wien (жанр представления обозначен как "Аудиотеатр для большого ансамбля, восьми голосов и актрисы"), можно назвать продюсерским подвигом. Опытный глаз сразу же оценит, в какую копеечку влетел Фонду Станиславского выстроенный посреди огромного выставочного ангара небольшой синий павильон, вмещающий две сотни зрителей. Это, по мысли создателей спектакля, описанный Овидием дом богини молвы Фамы, удивительное жилище, в равной степени открытое всем звукам земли, моря и неба.

Оркестр, руководимый самим Фуррером, вынесен за пределы павильона. Мы имеем возможность наблюдать за ним сквозь небольшие проемы, которые образуются во всех четырех стенах, собранных из вращающихся в разные стороны панелей и оттого похожих на огромные жалюзи. Ершистая музыка, то дразнящая атональными взрывами, то зависающая над головами томительной паузой, то вдруг чарующая редкими моментами гармонии, лезет к нам буквально из всех щелей. Звуки обволакивают, проникают в уши, ноздри, души, погружают в психоделический транс. Пространство вторит звукам. Оно то распахивается перед слушателем, то заключает его в тесные объятия. А в момент одной из музыкальных кульминаций в движение приходит потолок, и зал заливает свет прожекторов. Посреди симфонии, где музыка, свет и пространство сливаются в нерасчленимом единстве, бродит одинокая актриса Изабелла Менке. Она предстает перед нами в образе героини новеллы Артура Шницлера, которой надо продать свое тело, чтобы возместить долги своего отца, но страстный монолог женщины растворяется в звуках и поглощается ими. Ей не докричаться ни до небес, ни до моря, ни уж тем более до земли.

В сугубо театральном смысле этот опус самого важного режиссера современности можно было бы назвать его "Черным квадратом". Ибо если главный театральный прием Марталера — минус-прием (он давно изъял из своих опусов характеры, конфликты, события), то тут из действа вычтен сам живой человек. Деиндивидуализированные фрики Марталера еще могли претендовать на звание действующих лиц. В "Фаме" вместо действующего лица нам явлен лишь его одинокий голос, ничуть не более важный, чем звуки тромбона или киксующего кларнета. Строго говоря, вместо человека тут явлена пустота, и грандиозная музыкально-архитектурная виньетка Марталера создана именно вокруг пустоты. Как Малевич своим "Черным квадратом" свел в нуль все сущее, Марталер сводит к нулю все живое, все, наделенное мыслью и чувством. Домик-трансформер, где обитает Фама, выстроен в мире, словно бы разрушенном нейтронной бомбой. Человек аннигилирован. Изъят из жизни и растворен в бытии. Он не венец творения и даже не квинтэссенция праха. Он всего лишь часть жизненного потока. Изредка, когда повезет, вы можете различить его шепоты и крики в яростном шуме мироздания.