Что позволено Ваалу
В Центре драматургии и режиссуры ученик Марка Захарова Георг Жено поставил раннюю пьесу Бертольда Брехта "Ваал". Узнать в ней знаменитого создателя эпического театра практически невозможно. Зато из спектакля немецкого режиссера, давно и прочно обосновавшегося в Москве, можно многое узнать о времени и о себе.
"Что тот солдат, что этот" так называется в вольном переводе одна из пьес основателя "Берлинер Ансамбль". Это название вполне могло бы стать эпиграфом к его творчеству. В пьесах зрелого (узнаваемого) Брехта царит неодолимый социальный детерминизм. Люди у него подчиняются инстинктам и звериным общественным законам, как безголовая лягушка, дергающая лапками, когда по ней пропускают ток. Герой "Ваала" совсем иное дело. Он не подчиняется социальным законам, он из них выламывается. Он поэт, явно делающий свою жизнь с Артюра Рембо, прожигатель жизни, опускающийся на самое ее дно. В далеком от совершенства, но занимательном опусе молодого автора легко угадывается излет романтической традиции, к которой он на первых порах испытывает неодолимое влечение и которую сам же потом изничтожит.
Поставленная на сцене Центра драматургии и режиссуры, эта пьеса вдруг приобретает совершенно иное звучание. В ней не угадаешь ни зрелого Брехта, ни раннего. Ни романтической традиции, ни даже ее излета. В интерпретации молодого и окончательно обрусевшего немца Георга Жено Брехт кажется записным автором new writing. Нарочито осовремененный Ваал, чтобы подзаработать деньжат, снимается в рекламе (а не выступает в кабаре), балуется травкой, носит бейсболку и вызывающе красные носки. Но важен в данном случае не антураж (помещение старой пьесы в новую среду давно стало уже общим местом современного театра), куда важнее помещение романтического героя в совершенно деромантизированную и дегероизированную нынешнюю реальность.
Для молодого Брехта была важна исключительность его Ваала. Говорящее имя героя (Ваал божество, чей культ сопровождался сладострастными оргиями) не оставляло сомнений в его малопочтенных пристрастиях, но и сами пристрастия, и вызывающая, доходящая порой до жестокости асоциальность поэта имели некое оправдание в том, что он превосходил всех прочих героев мерой таланта. Что позволено Ваалу, то не позволено окружающим его малозамечательным людям этот ницшеанский пафос в начале прошлого века был куда как актуален.
Все изменила контркультурная революция. То, что было уделом единиц в начале века, в середине века стало уделом весьма обширных людских сообществ. Причем большая часть "бунтующих" граждан вовсе не была личностями исключительными. "Новая драма" стала своеобразным послесловием к контркультурному бунту. Она зафиксировала превращение асоциального поведения в некую социальную норму. Она сделала отщепенца и маргинала главным своим героем. При этом лишив его романтического флера. Асоциальный герой на современной сцене это явление почти будничное. И главное достижение спектакля в том, как точно передана на сцене эта будничность.
Ваал в исполнении совсем молодого и очевидно одаренного Донатаса Грудовича стоит по ту сторону добра и зла, но стоит совсем не так, как положено стоять сверхчеловеку. Он не провозвестник абсолютной свободы, он ее раб. В этом Ваале нет пафоса ниспровергателя (и уж тем более нет манфредовского величия). Есть пугающая опустошенность. Жуткое равнодушие ко всему, что случается или может случиться с ним самим и окружающими. Оно нарастает от сцены к сцене. И если поначалу развязная интонация инфантильного хулигана кажется обаятельной, то в последних сценах его будничный имморализм вдруг рождает ассоциацию с Роберто Зукко, персонажем одной из самых известных пьес Кольтеса. Так же, как в Зукко, совершающем жуткие преступления, в этом Ваале больше всего пугают не сами поступки, а их немотивированность. Герой классической литературы убивал старушку, и обоснованию этого убийства было посвящено много страниц текста. Зукко убивает отца, мать, ребенка, но никаких оснований для этого у него нет. Романтический герой в своем асоциальном и богоборческом порыве бросал вызов небесам, но в новой драме, современном кино, современном искусстве небеса обычно пусты. Как в фильме Гаса Ван Сента "Слон", где двое подростков устраивают чудовищную и тоже совершенно немотивированную гекатомбу в собственной школе. В финале картины по небу плывут облака, и вид этих облаков рождает ужас больший, чем вид крови. Бросать вызов некуда. И бросать его некому. И ниспровергать тоже уже нечего. Нет ни Бога, ни героя, ни Ваала. Есть лишь пугающая пустота, играть которую на сцене становится все сложнее. А больше играть вроде и нечего.
