Два мира - два Шекспира
Центр театральной жизни в октябре обычно перемещается из Москвы в Петербург. Тут проходит фестиваль "Балтийский дом". В этом году параллельно с ним в Питере идет еще и фестиваль "Александринский", собирающий на старейшей российской сцене спектакли крупнейших национальных театров Европы. Почти одновременно на эти фестивали пожаловали два очень разных "Макбета".
"Балтийский дом" на сей раз полностью посвящен творчеству Эймунтаса Някрошюса. И хотя задача всякого фестиваля состоит в первую очередь в том, чтобы открывать зрителям нечто новое, устроителей питерского форума хочется всячески поддержать. Някрошюс ведь не просто выдающийся режиссер. Он ключевая фигура в формировании нашего представления о современной режиссуре. Это становится особенно ясно, когда сравниваешь две постановки великой шекспировской трагедии, по стечению обстоятельств оказавшиеся рядом.
Первая из них, приехавшая на фестиваль, устроенный Александринкой, из шведского Королевского драматического театра, очень добропорядочная сценическая версия хрестоматийного текста. Эдакий спектакль "высокой культуры быта". Он интеллигентно сыгран и так же интеллигентно оформлен. В нем время от времени пульсирует режиссерская мысль. Стаффан Вальдемар Хольм, нынешний худрук "Драматен" (так для краткости называют в Стокгольме главную сцену страны), придумывает впечатляющее начало. Король Дункан сидит в морге. Война уже почти проиграна. Он на пороге самоубийства. Вперив взгляд вдаль, он читает монолог Гамлета: "...когда б не страх чего-то после смерти, безвестный край, откуда нет возврата, земным скитальцам душу не смущал". И тут радостная весть: доблестный Макбет превратил неминуемое поражение в блестящую победу. Мысль о самоубийстве отброшена, но жить королю осталось недолго: он будет сражен рукой своего спасителя.
Нечистой силы как таковой у Хольма нет. Сюжет трагедии предельно обытовлен. И всякий раз ясно, что встреча с ведьмами есть лишь визуализация греховных помыслов главного героя. Первый раз слова вещуний будут произносить мертвые солдаты из морга, вдруг приподнимающиеся на своих деревянных ложах и тут же падающие навзничь. Потом роль "пузырей земли" сыграет слуга Макбета, который произносит их как на медиумическом сеансе. Потом, уже ближе к финалу, нечистая сила и вовсе предстанет перед нами в виде певички, нанятой тираном, чтобы отогнать черные мысли. Смерть Макбета тут тоже лишена всякого величия. Макдуф со товарищи просто зарежут узурпатора трона в его собственных покоях. Действие пьесы, разворачивающееся у Шекспира не просто на клочке шотландской земли, но между небом и преисподней, в спектакле "Драматен" происходит в изящно обставленных интерьерах, где царит леди Макбет. Ослепительно красивая блондинка, она искушает героя не инфернальной своей сутью, а исключительно женским естеством.
В этом неглупом спектакле решительно не к чему придраться, но он при этом оставляет тебя совершенно равнодушным. Он сделан по привычным лекалам. Берется известный текст. Придумывается несколько любопытных идей. Из некоторых (вроде гамлетизма Дункана) в дальнейшем решительно ничего не следует, другие придают действию ненавязчивый современный флер. Те сцены, которые не подвигли постановщика на яркие сценические идеи, просто произносятся по ролям. Раз написано надо сыграть. Тем выразительнее контраст этого спектакля с другим "Макбетом" Эймунтаса Някрошюса. Дело не только в несопоставимых масштабах их дарований. Дело еще и в том, что гениальный литовец предложил некогда совершенно иной тип театра. В нем режиссер выступал не интерпретатором драматурга, но полноправным сочинителем спектакля.
В "Макбете" Някрошюса, многажды описанном критикой, возникал совершенно особый, придуманный режиссером мир мрачный, попавший во власть сил зла и, кажется, вовсе лишенный высшей благой силы. С небес здесь падали большие серые камни, и это единственное, что вообще было явлено героям с небес. Макбет был не человеком, совершающим свой свободный выбор, а почти что зомби, увлекаемым черной нездешней силой. У Шекспира в финале гибель тирана означает торжество попранного им же порядка. У Някрошюса это скорее апокалипсис, за которым не последует возрождения падшего мира. Сюжет трагедии становился канвой, по которой постановщик вышивал свои удивительные узоры. Он брал у автора то, что было созвучно его мировидению, и не обращал внимания на остальное. Если он и оглядывался на Шекспира, то так, как прыгун, совершив прыжок, оглядывается потом на трамплин, с которого он прыгал.
Можно сказать, что именно Някрошюс предвосхитил целое (и очень важное) направление в современном театре, где постановщик окончательно вышел из-под власти автора. Иногда, как Жозеф Надж в "Войцеке", современный режиссер придумывает свои визуальные фантазии, вообще забыв о сюжете пьесы, которая послужила толчком к постановке. Иногда, как Люк Персеваль или Михаэль Тальхаймер, целиком и полностью переписывает текст в угоду своим идеям и концепциям. Исполинская фигура Някрошюса, как сейчас становится ясно, послужила в свое время мостом между прежним, интерпретационным, и формирующимся у нас на глазах сочинительским театром. Фестиваль "Балтийский дом", совпавший с фестивалем Александринки, вдруг отчетливо выявил это прежде не вполне осознаваемое нами место литовского гения в истории европейской сцены.
