Сим-Сим, закройся!
Японец Тадаси Судзуки, ставший нам почти родным благодаря Чеховскому фестивалю, продолжает осваиваться в российском театральном пространстве. Несколько лет назад он поставил на сцене МХТ им. Чехова своего "Короля Лира". Теперь выпустил "Электру" в Театре на Таганке. Сравнивая эти спектакли, пытаешься найти в них пять отличий.
Режиссер Судзуки удивительно последователен в своем творческом методе. Скажем жестче и точнее: он заложник своего метода. Самые разные произведения мировой литературы, помещенные в театральную лабораторию этого режиссера, выходят из нее непохожими на самих себя и чрезвычайно похожими друг на друга. Мир любой пьесы предстает у него в виде больницы, точнее, сумасшедшего дома, в котором действующие лица оказываются пациентами. Все происходящее разворачивается в воспаленном воображении одного из пациентов - протагониста пьесы. Он, впрочем, мало отличим от других персонажей, которые ездят по сцене в неизменных инвалидных колясках (то цугом, то вразнобой), кричат не своими голосами и пытаются совместить предельную эмоциональность с предельной же отрешенностью от мира дольнего.
Интерпретация классики (а японский режиссер чаще всего выбирает для своих опытов шедевры европейской драматургии) предполагает диалог между художественным миром автора и режиссера. В случае с Судзуки это скорее восточное единоборство, где победитель заранее известен. Ибо нет сомнений, что Судзуки вырубит пьесу своим методом, лишив ее всех мотивировок и логических связей и сделав ее частью своего сомнительного восточного солипсизма.
Всякий раз с интересом (а иногда и с восхищением) глядя на хорошо тренированных артистов Судзуки, я задавала себе один и тот же вопрос: на кой ляд этому театральному гуру вообще сдалась наша европейская классика. Если разобраться, она нужна ему не больше, чем евхаристия буддийскому монаху. Тезис о том, что мир - больница, мы все пациенты, а наши эмоции и привязанности суть наши болезни, можно с успехом иллюстрировать, не пропуская через свою творческую мясорубку Шекспира, Софокла или Еврипида. Они тут не подспорье, а скорее препятствие.
В основе европейской культуры лежит личность. Она вступает во взаимодействие с другими личностями, с предвечным миром, с экзистенциальной пустотой - это уж как угодно художнику. Но ее наличие (и ее отличия) есть фундамент нашей культуры. Европейское искусство вообще, но театр и драматургия в особенности исследуют мир только посредством исследования этой самой личности. В творческом мире Судзуки, как и в восточной философии в целом, категория личности отсутствует. "Я" не сущностно, оно иллюзорно. Его надо снять, как снимаешь маску. Оно мешает прорыву к абстрактной потусторонности. Главная задача Судзуки не выявить разницу между Лиром, Пенфеем, Электрой, а стереть разницу между ними. Превратить личность в энергетическую монаду, способную впадать в медиумический транс и стремиться к слиянию с безличным абсолютом, но не умеющую ни ревновать, ни любить, ни прощать, ни испытывать угрызения совести.
Артисты Судзуки, которых мы не раз видели у себя в Москве (в том числе и в "Электре", приезжавшей к нам лет шесть назад на Театральную олимпиаду), не перевоплощаются. Они лишь виртуозно демонстрируют нам концентрацию энергии с последующей ее эманацией. Для европейских, в том числе и русских, артистов эта задача кажется почти невыполнимой. Играть характеры у Судзуки невозможно, но ничего другого европейский артист не умеет. Помню, как в мхатовском "Короле Лире" исполнители при первой возможности стремились перейти от самоотрицания к самовыражению. Как ни ограничивал Судзуки наших парней, все равно было невооруженным глазом видно, что Анатолий Белый (Лир) - темпераментный герой-любовник, Сергей Колесников (Глостер) - несостоявшийся провинциальный трагик, Сергей Медведев (Эдмонд) - прекрасный артист на роли холодных убийц, а Дмитрий Куличков (Регана) - неплохой комик, умеющий исподтишка подпустить иронию.
Если что и представляет интерес в "Электре", поставленной в театре Юрия Любимова, так это не сам Судзуки (мы не узнали о нем и его творческих принципах решительно ничего нового), а артисты Таганки, примерившие на себя странные принципы дальневосточного сэнсэя. Они сидят на них как влитые. Особенно впечатлила в спектакле Таганки Любовь Селютина. Такой внутренней экспрессии, такого сгустка отрицательной энергии, какие она явила в своей Клитемнестре, мне в европейском театре, пожалуй, не приводилось видеть. В красных бусах, в траченной молью меховой накидке, с белым, как маска, лицом, она умудрилась создать зловещий образ, ничего не играя и ни секунды не нарушая заветов японского гуру.
Глядя на нее, лишний раз убеждаешься, что артисты Любимова по-прежнему превосходно овладеют любой театральной формой. Даже той, что без остатка и, похоже, без жалости убивает все содержание.
