Для драконов нет законов
В Москве закончились показы спектаклей Робера Лепажа. Вслед за "Обратной стороной Луны", "Проектом Андерсен" и "Busker's opera" Чеховский фестиваль одарил нас "Трилогией драконов". Шестичасовая сценическая эпопея была поставлена выдающимся канадцем в 80-х, но отзвуки ее будут еще долго слышны на европейской сцене.
Ближе к концу ХХ века режиссерский театр в лице Робера Лепажа предпринял то, в чем прежде никогда замечен не был. Он начал соперничать с кино в придумывании историй. С самого момента возникновения режиссуры и на протяжении почти столетия постановщик не рассказывал в театре свои истории, он изощрялся в сценической интерпретации чужих. Он вступал во взаимодействие с художественным миром Чехова, Шекспира или Вампилова, и именно из этого взаимодействия высекалась эстетическая энергия. Лепаж стал сочинять спектакли так, как сочиняют авторское кино. От начала до конца. От сюжета до раскадровки.
К тому времени, когда звезда канадского гения взошла на театральном небосклоне, на нем уже сияли звезды Тадеуша Кантора, Филиппа Жанти, Пины Бауш. То, что они делали, по аналогии с авторским кино можно было бы назвать авторским театром. Они, как и Лепаж, выдумывали спектакли из головы, не опираясь на его величество Автора, но в их театральных сочинениях была поставлена под сомнение сама необходимость сюжета. Они лишь разворачивали перед нами поток сценических образов. Авторский театр Лепажа был принципиально иным. Он сделал сочинение историй (причем историй эпических) базовой ценностью своей режиссерской системы. Творцы авторского театра подчеркивали дробность мира. Лепаж его единство. Не только в многонаселенной и протяженной "Трилогии драконов", но и в моноспектаклях вроде "Обратной стороны Луны" слышится дыхание времени. В "Обратной стороне Луны" еще и дыхание космоса. Тут все отзывается во всем, а колокол, кто бы и по какому бы поводу в него ни бил, всегда звонит по тебе.
Мир тесен. Эта фраза звучит в "Трилогии драконов" рефреном, и она воплощена в самом его театральном убранстве. Эпопея, начинающаяся в депрессивные 30-е и охватывающая несколько десятилетий, разворачивается у Лепажа на клочке сценического пространства, которое зрители фланкируют с двух сторон. Справа будка, превращающаяся по ходу дела то в киоск аэропорта, то в приемное отделение прачечной, то в склад обувного магазина. Слева стол и фонарь. На полу гравий. Частная жизнь не переплетается с событиями мировой истории, а лишь оттеняется ими. Ведь действие спектакля происходит в канадском Квебеке, эдакой Йокнапатофе Лепажа, далеко отстоящем от средоточия этих событий матушки Европы. В этом маленьком канадском Вавилоне сошлись разом англичане, французы, китайцы (действие по большей части разворачивается в китайском квартале), японцы. И их языки сошлись.
Чтобы рассказать свою многоязыкую эпопею, Лепаж обогащает театральный язык кинематографическими приемами. Он показывает нам театр, как кино. Он виртуозно пользуется сценическим светом, чтобы имитировать на сцене принцип монтажа и смену общих и крупных планов. Но он отказывается при этом от главного принципа кино жанровости. "Трилогия драконов" это не семейная сага (хотя поначалу кажется таковой), не мелодрама (хотя здесь есть история погубленной любви), не экзистенциальная драма в духе Ингмара Бергмана (хотя истории болезней дочери и матери очень смахивают на такую драму), не криминальная история (хотя здесь, шутка ли сказать, отец проигрывает в карты китайцу родную дочь). Здесь нет злодеев и праведников. И сын китайца, которому досталась в жены проигранная девушка, будет трогательно заботиться и о ней, и о ее прижитом от другого человека больном ребенке. Здесь все обратимо. И монахиня, пришедшая забрать в приют больную менингитом дочь героини, вдруг на наших глазах превратится в саму эту дочь. А незлобивые вроде бы герои в какой-то момент окажутся воплощением той беспощадной истории, которой наплевать на человека. Наряженные в военные формы разных образцов, они пройдут безжалостным маршем по парам обуви, которые тщетно расставляют на гравии другие герои, пытаясь придать жизни хоть какую-то упорядоченность. Здесь, наконец, нет единого и четкого финала.
Ты выходишь со спектакля и начинаешь думать: в чем смысл этой завораживающей и обрывающейся на полуслове истории длиною в шесть часов? О чем она? Я бы ответила так: она об относительности всего сущего и двойственности дракона. Для Запада он символ разрушительных сил зла и хаоса. Для Востока олицетворение космоса. У Лепажа встреча Востока и Запада оказывается не только возможной, но и совершенно естественной. К появляющемуся в финале его спектакля длиннохвостому китайскому чудищу надо относиться с опаской и любовью. Так же, как и к самой жизни. Того и гляди, она повернется к тебе неизвестным прежде лицом.
