Мимолетности длиною в 8 1/2 часов
В Авиньоне в самый разгар знаменитого театрального фестиваля начались показы спектакля Арианы Мнушкиной. В своем легендарном Le Theatre du Soleil она поставила потрясающую театральную эпопею под названием Les Ephemeres - "Эфемерности" (или "Мимолетности"). Посмотрев ее, понимаешь, что на современной сцене все еще случаются подлинные чудеса.
Спектакль Мнушкиной не увлекает, он завораживает — как движение воды, как мерцание огня, как сама жизнь, в гуще которой ты вдруг оказался. И, как дыхание самой жизни, естественно течение этого спектакля. Он идет в общей сложности восемь с половиной часов. Смотришь его, не скучая ни единой минуты. Его хочется описывать многословно, взахлеб, впадая в отчаяние от невозможности передать словами все его очарование.
В сущности "Эфемерности" являют собой высший тип сценического формализма. Я бы назвала его "органическим формализмом", ибо сугубо формалистская придумка, лежащая в основе этого представления, не помеха естественности, как это бывает обычно, а ее залог.
Зрители сидят бифронтально, и обрамляющие сцену с двух сторон ряды кажутся бортами большого корабля. Между рядами — узкая полоска сцены. Серый бетонный пол. Справа и слева кулисы, из которых — гениальная в своей простоте и счастливая находка Мнушкиной — на сцену выезжают платформы на небольших колесиках (как правило, круглые). На платформах с гиперреалистической дотошностью воссозданы фрагменты реальности — в основном интерьеры. Разные жилища разных людей в разных времена — от Второй мировой до наших дней. Актеры на платформах разыгрывают сценки, которые — во всяком случае, поначалу — совершенно не связаны сюжетно. Это просто осколки реальности, проплывающие у тебя перед глазами и исчезающие за кулисами, словно растворяющиеся в небытии. Вот женщина, у которой умерла мать, продает дом и сад. Вот другая тщательно наряжается к чьей-то свадьбе. Вот сумасшедшая старуха приходит на прием к гинекологу и просит определить размер ее плода. Мы не знаем ни начала, ни конца этих историй. Так на улице проходишь мимо чужого горя или чужой радости, и они запечатлеваются в твоем сознании как полароидный снимок. Этот снимок ложится на другие, сделанные прежде, а потом и сам потонет под спудом других, сделанных позже...
Платформы толкают руками служители сцены, которые — понимаешь это не сразу — тоже актеры. Просто в разыгрываемом фрагменте они не участвуют. Усилиями этих мнушкинских "арапчат" платформы все время вращаются в разные стороны, и это создает ощущение бесконечной карусели, при этом невозвратно удаляющейся от тебя. Эфемерность всего сущего... Мерцающее бытие... Только кажется, что ты ухватил сюжет и смысл, как он ускользает от тебя, растворяется словно дым.
Постепенно разные истории обнаруживают какие-то связи. Вот человек, описывающий имущество в доме неких злостных должников, оказывается отцом девочки из другой истории. Девочка вместе с друзьями подглядывает в замочную скважину за трогательным трансвеститом, пока не оказывается случайно у него в гостях. Отец приходит забрать девочку. Он с подозрением относится к странному мужчине в женском одеянии. Он кричит на него, но вдруг разрыдается, сидя у него на диване, — недавно умерла мать девочки, его жена. И зрителю начинает казаться, что в конце концов все многочисленные фрагменты как-то увяжутся друг с другом. Ведь уже наметились какие-то связи, но связи оказываются так же эфемерны, как сама жизнь. Спектакль напоминает рассыпанную мозаику, части которой уже собраны, а прочие так и не соберутся. В этой мозаике удивительным образом присутствуют эпичность и камерность, бытовая заземленность (некоторые сцены из частной жизни кажутся и впрямь подсмотренными в замочную скважину отчаянным вуайеристом) и надмирная отрешенность.
Придуманные Мнушкиной платформы таят для театра невероятные, почти кинематографические возможности. Здесь человек входит в свое прошлое, как в соседнюю квартиру. Он может сойти с платформы своего детства и ступить на платформу своей зрелости. Может из реальности попасть в собственное сновидение. Он может даже заглянуть в чужой сон. Он всесилен. И все же он совершенно бессилен перед реальностью. И из этого парадокса Мнушкина извлекает эстетическую энергию. Она делает предметом своего искусства саму трагедию театра, страстно желающего остановить мгновение и ясно понимающего, что оно неостановимо. Ведь искусство сцены в своей эфемерности может сравниться только с самой жизнью, тоже неумолимо проходящей. Оставляющей нам одни воспоминания.
