Кто куда, а он в нирвану

Самый известный режиссер Японии Тадаси Судзуки привез на Чеховский фестиваль двухчастное сценическое сочинение под названием "Идущие и уходящие — возрождение традиций". Этим спектаклем он еще раз доказал, как непросто ходить со своими традициями в чужой монастырь.

Из всех произведений классической европейской драматургии Тадаси Судзуки более всего прикипел сердцем к "Вакханкам" Еврипида. Первый раз он привез к нам эту трагедию (одно из самых отчаянных выражений эллинского разочарования в разумном устройстве мира и благости богов) аж в начале 90-х и с тех пор неоднократно возобновлял ее, оставляя в сохранности основные параметры. Спектакль, показанный сейчас на Чеховском фестивале, состоит из двух частей. Вторая — все те же "Вакханки" (в театральной версии Судзуки они называются "Дионисом"). Первая — ритуальные буддийские песнопения, исполняемые монахами из секты Коясан Сингон. Монахи сидят в глубине сцены на возвышении. Ближе к авансцене колобродит перкуссионист Мидори Такада, извлекающая звуки из большого ксилофона, разной величины барабанов, а также из всевозможных предметов быта, включая цепи и ведра. Между перкуссионистом и монахами то и дело проезжают на инвалидных колясках мужчины и женщины. Нам явлена нескончаемая цепь страданий на фоне блаженной отрешенности. Сансара на фоне нирваны. Созерцание чужой нирваны вгоняет зрителей в сон, но они как могут крепятся.

Ритуальные песнопения сменяет изумительно красивый "Дионис". Экстатическая стойкость Пенфея, пожелавшего тягаться с жестоким богом и растерзанного в наказание собственной матерью, неистовство самой матери, вакхический разгул хора — все подчинено в этом спектакле жесткому пластическому рисунку. Полосатые красно-белые полотнища менад прорезают пространство сцены. Артисты с выбеленными лицами застывают в изящных позах. Любовь Судзуки к "Вакханкам" Еврипида можно понять. Буддистская идея бесконечных страданий в этом худшем из миров, в сущности, не так уж далека от пессимизма Еврипида. С той лишь принципиальной разницей, что у греческого трагика жестокому устройству мироздания противопоставлена идея стоицизма. "Делай что должно, и пусть будет что будет" — вот заповедь, которой руководствуются лучшие его герои. У Судзуки большой разницы между апологетами Диониса и Пенфеем, приверженным старым законам, если вдуматься, нет. Им всем надо бы отбросить эту земную суету.

Бессмысленно искать правду на земле. Она по ту сторону бытия. "Я" должно слиться с великой пустотой, из которой все возникает и в которую все возвращается. Эта буддистская идея определяет весь строй его спектакля. В нем царит бесподобное торжество статики. В нем явлена безоговорочная победа минимализма. У Еврипида Дионис — жестокий небожитель, во плоти являющийся людям. У Судзуки, которому идея индивидуального бога, как и всей японской традиции, чужда, Дионис — лишь имя обуревающих нас желаний и страстей, и на сцене он не появится. Желания разлиты в воздухе, и герои упорно пытаются им противостоять. В их телах разлито максимальное внутреннее напряжение при абсолютном внешнем спокойствии. Их голоса словно зажаты в тиски. Они никогда не смотрят друг на друга, только вперед — в пространство перед собой. Порой кажется, что артисты Судзуки — это тоже монахи, просто вышедшие на время из состояния глубокой медитации, чтобы поведать нам поучительную историю о буйной слепоте страстей.

Давно и отчаянно японский режиссер пытается совместить несовместимое. Европейскую экстравертность и восточную интравертность. Фаустовский дух, направленный на постижение и преображение внешнего мира, и буддийскую отрешенность от мира. Самоутверждение и самоотрицание. В сущности, то, что делает Судзуки, — это борьба с театром внутри театра (ведь театр — самое экстравертное из всех искусств). Та самая борьба, которую объявили в ХХ веке некоторые увлеченные Востоком европейские театральные гуру — в первую очередь конечно же Ежи Гротовский. Посмотрев спектакль Судзуки, можно с удовлетворением констатировать, что победителей в этой борьбе пока нет.