У них была прекрасная эпоха

Роберт Стуруа привез на Чеховский фестиваль два спектакля. Один — "Сладковато-печальный запах ванили" — неудачный. Другой — "Невзгоды Дариспана" — получше. Оба невозможно досидеть до конца. Хочется выбежать из зала и вдохнуть свежего воздуха.

Что случилось? Отчего то, что раньше казалось исполненным обаяния, теперь кажется глупым? То, что было блестящим, теперь потускнело. То, что представлялось смешным, теперь раздражает.

Понятно, что дело во времени. Оно неумолимо. И все театральные долгожители рано или поздно становятся его жертвой. Кажется, тут нет исключений. И все же не веришь, глядя на сцену, что весь этот вымученный смех сквозь вымученный надрыв, всю эту тягостную и душную фантасмагорию поставил человек, который казался кудесником. Это ведь он, а не кто-то другой придумал в своем "Кавказском меловом круге" страну, существующую одновременно в действительности и в восприятии очарованных странников. Создал на сцене балаган с грузинским акцентом. Буффонаду с человеческим лицом. Пьянящий мир социальных перевертышей и социальной же эйфории. Он сумел скрестить эстраду с карнавалом, раблезианскую радость жизни с трезвостью немецкого экспрессионизма. Глядя на нынешние постановки Стуруа, его давний шедевр по Брехту вспоминаешь как давно отшумевший праздник. Зонги, положенные на музыку Гией Канчели, — как песни своего детства. Поворотный круг с застывшими на нем персонажами-фигурками — как лучшую на свете карусель. Приемы вроде те же — результат диаметрально противоположный.

Прежде Стуруа не усложнял текст автора, а, напротив, делал его внятным. Он достигал ясности, избегая примитивности. Первое, что поражает в нынешних его спектаклях, — фантастическая невнятность, которая парадоксальным образом не отменяет примитивности, а идет с ней рука об руку. В случае с "Ванилью" это можно, полагаю, списать на невнятицу и примитивность, которые царят у самого автора, неведомого мне Ираклия Самсонадзе. Его психоделический водевиль о потере грузинами национальной идентичности и утрате нравственных основ так претенциозно запутан, что зрителям впору, как в опере или балете, раздавать перед началом спектакля либретто, чтобы они хотя бы приблизительно понимали, что там, собственно, происходит. Дело не спасает даже блистательный Заза Папуашвили в роли горе-эмигранта, потерявшего свои корни, но так и не ставшего американцем. Его речи, как и сам сюжет, окутаны туманом, и талантливая эксцентричность артиста не в состоянии их прояснить.

Этот спектакль Стуруа кажется безнадежным выпадением из своей эпохи, трагически совпавшим еще и с выпадением из культурного пространства. Ибо что такое Грузия советской поры? Это шекспировский Бельмонт из "Венецианского купца", затерянный посреди огромных российских просторов. Прекрасный мир, населенный лукавыми, но добрыми мимино, которые, попав в большой мир, спешат вернуться назад, чтобы в своей уютной патриархальности получше изучить его уроки. Что такое Грузия нынче? Маленькая, несколько озлобленная страна, безуспешно пытающаяся доказать свою значимость соседней и тоже весьма озлобленной стране. А заодно и всему миру. Но путается в показаниях, как зритель в сюжете пьесы Самсонадзе. Невнятица, невнятица... Сумбур вместо спектакля.

Пьеса классика грузинской литературы Давида Клдиашвили "Невзгоды Дариспана" в отличие от пьесы Самсонадзе проста и забавна. Она о том, как незадачливый Дариспан пытается выдать замуж хотя бы одну из четырех своих дочерей, а его сестра пытается сосватать тому же, что и Дариспан, молодцу свою крестницу. И как оба в результате остаются с носом, ибо прекрасный Иосиф, которого они охмуряют, уже помолвлен с другой. Но вычленить этот нехитрый сюжет из спектакля так же сложно, как извлечь корень из иррационального числа. Стуруа помещает действие пьесы в мир, в котором идет вечная война. Маленький храм, примостившийся к заднику сцены, полуразрушен. Раскаты грома кажутся канонадой. Человек в камуфляжной форме того и гляди кого-то пристрелит. Громоподобный пафос оттеняется несмешными гэгами. Какие-то строители, которых нет у Клдиашвили, все время ведут ремонт, а в свободное от работы время выполняют роль коверных. Прочие персонажи под стать коверным все время кривляются, как в передаче "Маски-шоу". Сверху печально глядит на это Сикстинская мадонна. Кажется, она все никак не может взять в толк, зачем незамысловатой истории о сватовстве многозначительный миманс, в котором все время теряется нить сюжета.

Сходные чувства с теми, какие испытываешь на спектаклях Стуруа, испытываешь на последних фильмах Эльдара Рязанова. Там тоже пленявшую естественностью интонацию сменила общая раздражительность тона. Трогательность обернулась слезливой сентиментальностью. Эстетически убедительную тоску по идеалу, который казался достижимым здесь и сейчас (он достигался усилием собственной воли и работой собственной души), заместила ностальгия по прошлому. Добрые сказочники ушедшего времени вдруг разом разучились рассказывать свои сказки. Ибо прежде они чувствовали себя частью времени, в котором жили. Теперь они выставляют времени счет. Они, как строгие учителя, требуют у действительности отчета по поводу творимых вокруг безобразий. Но действительность ускользает из рук, а время само выставляет им счет. Ты выпал из эпохи — ты больше не можешь ее воплотить. Только осудить ее. Только грустно с ней попрощаться.