В мире животного
"Золотая маска" открылась на сцене Театра им. Моссовета гастролями театра "Берлинер Ансамбль". Спектакль "Карьера Артуро Уи" с великим театральным артистом современности Мартином Вуттке в заглавной роли шел под грифом "Легендарные спектакли ХХ века". К конкурсной программе он отношения не имел. Он, что и говорить, и впрямь вне конкуренции.
Поставленный знаменитым драматургом-постмодернистом Хайнером Мюллером по пьесе великого драматурга-социалиста Бертольда Брехта "Артуро Уи" уже приезжал в Москву лет десять тому назад. В зале тогда не наблюдалось какого-то особенного аншлага, до конца спектакля досидели не все, а досидевшие хлопали хорошо, но недолго. Прошедшие десять лет явно потрясли наш театральный мир. Такого аншлага, такого театрального бомонда и такой овации, какие наблюдались в этот раз в Театре им. Моссовета, мне не доводилось видеть... да я уж и не вспомню, когда доводилось. Это явно свидетельствует о том, что на нашей земле есть уже зрители, способные ценить образцово-показательное европейское искусство немецкого разлива, которое еще совсем недавно называлось хладнокровным, бездуховным и даже безнравственным. Я даже осмелюсь предположить, что на многомиллионную Москву таковых ценителей уже насчитывается несколько тысяч человек. Это радует!
Парадокс заключается в том, что спектакль Мюллера, в отличие от многих других немецких спектаклей, действительно хладнокровен и решительно бездуховен (он так поставлен и на том и стоит!). Карнавальной радости бытия, которая сквозила в грандиозном спектакле по Брехту "Кавказский меловой круг" Роберта Стуруа, равно как студенческого задора, какой был в любимовском "Добром человеке из Сезуана", здесь нет и в помине. Это, в сущности, самый брехтовский Брехт, какого мне доводилось видеть.
Вряд ли жил на свете другой великий драматург, у которого неверие (причем разом и в Бога, и в человека) было бы столь сильным. В пьесах беспощадного реформатора сцены царит тотальный социальный детерминизм и биологический дарвинизм. Психологического и метафизического измерений эти пьесы лишены, как бык вымени. Люди у Брехта злы, корыстны, примитивны и подчиняются инстинктам и звериным общественным законам, как безголовая лягушка, дергающая лапками, когда по ней пропускают ток. И то, как Мартин Вуттке в роли Уи воплощает на сцене этого брехтовского недочеловека, поистине восхищает. Без виртуозной игры Вуттке спектакль Мюллера был бы вполне себе среднестатистическим немецким спектаклем, довольно однообразным, несколько затянутым и местами тоскливым. Гений Вуттке его преображает. Его Артуро Уи это какой-то сгусток животной энергии. Полиграф Полиграфыч, превращенный толпой из собаки (в самом начале спектакля он бегает на карачках и тяжело дышит, вывалив кроваво-красный язык) в фюрера, застывающего на авансцене в виде живой свастики. Предшествующая традиция всегда видела в тиранах значимую личность. Их образ, сколь бы он ни был отвратителен, всегда был немного романтизирован. ХХ век, начиная с "Короля Убю" Альфреда Жарри, подарил нам совсем иное зло, деромантизированное, спущенное с котурнов. И игра Вуттке венец этой деромантизации. Даже сцену соблазнения вдовы убитого газетного издателя Дольфита (парафраз знаменитой сцены соблазнения у гроба из шекспировского "Ричарда III") Вуттке превращает в инфернальный бурлеск. Изнасиловав женщину прямо на трупе ее мужа, Уи в ужасе обнаруживает исчезновение детородного органа и суетливо лезет партнерше под юбку — авось там отыщется... Не то что от души, даже от мужской харизмы (а как еще соблазнить вдову у гроба мужа) тут не осталось ни Уя. Нашему вниманию предлагается одна голая физиология.
Отдаленное представление об игре Вуттке можно получить, вспомнив, как на русской сцене играет злодеев Константин Райкин, тоже подвижный, тоже гуттаперчевый, наделенный сопоставимыми с Вуттке природой и масштабом дарования. Разница лишь в том, что ни из одного из своих злодеев Райкин все же не смог, да, думаю, и не хотел до конца вытравить человеческое начало. Хоть чуть-чуть, хоть капельку, но оставлял. Вуттке захотел и смог. Его Артуро Уи — вершина брехтовской эстетики и абсолютный триумф расчеловечивания зла. Но без этого человеческого измерения все многажды описанные особенности выдающейся роли — семенящая походка, сменяющиеся приступами прострации яростные выплески энергии, дегенеративный изгиб фигуры, повадки шелудивой дворняги — выглядят гениальным, беспримерным, но все же трюкачеством.
Зло ведь опасно не потому, что отвратительно, но потому, что прельстительно. В нем мерцает полуправда, в нем есть свое обаяние. Оно опасно — именно потому, что хоть чуть-чуть, но человечно. Артуро Уи великого Мартина Вуттке так бесчеловечен, что уже даже не опасен. Можно с наслаждением и без испуга смотреть, как виртуозно он дергает лапками.
