Богатые тоже пишут
В московском театре "Практика" вышел спектакль "Небожители", повествующий о жизни известных и состоятельных людей современной России. Пьесу написал живущий неподалеку от "Практики" состоятельный человек Игорь Симонов. Его драматургический дебют — хороший повод поговорить о "Практике" в сугубо теоретическом аспекте.
Всем известно, что театр в России заменил собой некогда отсутствующие демократические институты и стал субститутом свободной прессы. Как только эти самые институты стали худо-бедно нарождаться, а пресса обрела пусть жалкую, но свободу, русский театр не только утратил всякий гражданский пафос, он заодно потерял всякий интерес к насущным проблемам действительности. В незначительной своей части он озаботился метафизическими и эстетическими проблемами, в значительной превратился в сценический аналог мыльных опер, пыльных "смехопанорам" и прочей ТВ-дряни, которой у нас и без театра хватает.
"Практика" была придумана Эдуардом Бояковым как альтернатива этому выпавшему из времени искусству. А именно — как театр прямого социального высказывания. И в "Небожителях" все черты такого театра явлены с особой наглядностью. Только глухой не расслышит в пьесе, написанной начинающим драматургом и крупным менеджером со стажем, отголосков дела Ходорковского. Противоречивый процесс равноудаления от власти олигархов и равноприближения к ней представителей соответствующих органов, "куршевельные" особенности личной жизни богатеньких буратин и еще более пикантные особенности запутанной жизни телевизионных селебрити (они, как водится, тоже плачут) — все это прописано в пьесе Симонова со знанием дела и даже со знанием драматургических законов. Его дебютному опусу не откажешь ни в лексической точности, ни в наличии некоторого саспенса.
Руслан Маликов, давно подвизающийся в "Практике" и Театре.doc на постановках драматургии типа verbatim, здесь в очередной раз не испортил борозды. Прослоенный телезаставками его спектакль сам напоминает чуть-чуть телешоу, герои которого — не конкретные личности, а скорее собирательные образы. Этим творцам и одновременно заложникам новой реальности сложно сопереживать, но за ними жутко интересно наблюдать. Особых похвал заслуживает Сергей Юшкевич, с легкостью необыкновенной продемонстрировавший нам, как выразительно можно представлять на сцене безликих и ничтожных людей (он сыграл тут сразу всех второстепенных персонажей мужского пола — от бойфрендов теледив до эмиссара из администрации президента). И особые слова надо сказать об Андрее Смолякове в роли равноудалямого миллиардера Леонида Цейтлина. Просто физически ощущаешь, что такому артисту, как Смоляков, впору играть не Цейтлина, а шекспировского Ричарда II. Но он, насколько возможно, гасит в себе драматические порывы, которые были бы тут не только излишни, но и попросту вредны. Это ведь не душеведение, это скорее социальная анатомия определенного среза жизни. Нужна ли театру такая анатомия?
В "Практике" считают, что нужна. Спектакль должен быть откликом на животрепещущие вопросы жизни. Это условие необходимое. Это база. Если спектакль будет обладать при этом еще и высокими художественными достоинствами — это прекрасно. Но это бонус. Такая постановка вопроса ЗДЕСЬ кажется парадоксом. ТАМ — нормой. У нас социальный театр высказывания выглядит примерно такой же нелепостью, как балетная студия где-нибудь в глухой провинции Афганистана. У них традиция воспринимать сцену не только как часть художественного пространства, но и как часть гражданского общества возникла давно и никогда не умирала.
Достаточно приехать на берлинский Theatertreffen, чтобы увидеть, как сложно бывает порой отделить общественную значимость немецкой постановки от ее эстетической значимости. Достаточно побродить по Эдинбургскому Фринджу, чтобы заметить: чуть ли не каждый второй британский спектакль — порой лишенное зримых эстетических достижений, но всегда прямое, с пылу с жару социальное высказывание. И оно никогда не бывает брошено в пустоту, зритель его ждет и жадно ловит.
Если задуматься, асоциальность отечественного театра есть зримое доказательство того печального факта, что Россия за всю постперестроечную эпоху обзавелась лишь декоративными признаками гражданского общества, но отнюдь не им как таковым. Индифферентизм наших граждан (я имею в виду не только политику, но и широкий спектр общественных проблем) сам по себе есть любопытнейший социальный феномен, о котором охота порассуждать отдельно, но всякая попытка что-то противопоставить этому феномену достойна похвалы сама по себе. Достойная попытка тем более достойна.
