Никита Михалков: Я приготовил "бомбу" для России

Точнее, следовало бы говорить о невероятных приключениях Михалкова в Италии, но какой резон цитировать посторонних мастеров? Слава богу, у Никиты Сергеевича и собственный цитатник накопился богатый. Несколько дней в Риме прошли под знаком кинофестиваля "Отцы и дети. Сопоставление поколений", организованного Российским Фондом культуры, Федеральным агентством по культуре и кинематографии и Домом кино на Вилле Боргезе. Говорят, в Европе всего два Дома кино - один в Москве, на Васильевской, второй здесь... По-итальянски фестиваль звучал для нашего уха забавно — "Padre e figli". В качестве падре выступали Никита Михалков с "Сибирским цирюльником" и Андрей Смирнов — во-первых, как Бунин в "Дневнике его жены", во-вторых, как создатель давней, но памятной мелодрамы "Осень". Фигли — Авдотья Смирнова и Анна Михалкова — показали Риму "Связь". Обозреватель "Известий" Елена Ямпольская имела шанс удостовериться, что наше кино итальянцы любят. А еще они пылко — до изумления — любят "Никиту". Так и называют, не усложняя себе жизнь фамилией с трудным звуком "х" посередине.

Михалков в Италии — частый гость. Здесь он снимал "Очи черные" с Марчелло Мастроянни и с ним же делал спектакль "Механическое пианино" в римском театре "Арджентино". В городке Санта- Маринелла на берегу Тирренского моря монтировал "Цирюльника". Получал "Золотого Льва" Венецианского кинофестиваля за "Ургу". А также — орден Рыцаря Большого Креста и национальную премию имени Витторио Де Сики от предыдущего президента Италии Карло Адзельо Чампи. По заказу компании Fiat делал 40-минутный рекламный ролик "Автостоп". Здешние прокатчики закупали и крутили, кажется, все фильмы Михалкова, начиная со "Своего среди чужих..." Наконец, председатель Союза кинематографистов России помогал вызволять из итальянского финансового плена "Тихий Дон" Сергея Бондарчука. Не лучше ли было оставить фильм в плену, вопрос. Но, во всяком случае, на московских лотках уже появились пиратские DVD с этикеткой: "Тихий Дон". В главных ролях: Дэльфин Форрест, Руперт Эверетт, Никита Михалков..." "Значит, я еще бренд" — смеется герой, прочитавший текст за кадром.

Михалков в Италии — это совсем другой Михалков. Несколько дней не покидал репетиционного зала, готовился к вечеру памяти Марчелло Мастроянни. А потом вышел на сцену, рассказал про друга Марчелло, довел зал до слез и до хохота. (Знаменитый итальянец был, оказывается, помешан на анекдотах и однажды целый день промучился, разгадывая загадку: "Где может какать горилла весом в триста килограммов?". Ответ — везде.) Затем Михалков отлучился за кулисы, чтобы вернуться... Астровым из "Дяди Вани". И сыграть сцену с Еленой Андреевной — довольно страшненькой, на мой вкус, итальянской актрисой. Впрочем, кто же такому Астрову может соответствовать?.. А дальше случилось совсем уж невероятное — видный общественный деятель, председатель и президент всего на свете, кроме разве что государства Российского, явно волнуясь, прочитал итальянской публике "О вреде табака". Народ, успевавший ловить титры с экрана, выл, стонал, аплодировал стоя, выстроился в гримерку за автографами, кто постеснялся — ждал на улице. Проходившая мимо пожилая синьора деликатно тронула меня за рукав: "Eres Nikita?". Честно говоря, затрудняюсь ответить. Вроде — Никита. А вроде бы и нет. Какой-то он здесь счастливый. Легкий. Не деятель. Нормальный человек.

На следующий день, перед показом "Цирюльника", Михалков отвечал на зрительские вопросы. Тонко, точно, остроумно, с драйвом. Блестяще. Сразу после этой встречи Никита Сергеевич дал интервью "Известиям".

в: У меня к вашему творческому вечеру одна претензия — мало. Вас бы еще часок с удовольствием послушали...

о: Знаете, я, когда был юным, обожал выступать. И вот однажды, в каком-то клубе, я выступал, выступал, выступал... Зрители начали засыпать потихоньку. А в первом ряду сидел мальчик. Совсем маленький. Лет пяти. Он ничего не понимал, но смотрел на меня с неугасающим интересом. Наконец, я говорю: "Вопросы есть?" Мальчик тянет руку. "Ну, какой у тебя вопрос?" Он спрыгнул с кресла, потому что не доставал до полу ногами: "Скажите, товарищ, а кино скоро будет?" С тех пор я стараюсь не доводить свою аудиторию до такого вопроса...

в: Неужели, чтобы увидеть живого, не официозного Михалкова обязательно в Италию надо ехать?

о: Видимо, в Италии я востребован больше. Здесь меня больше ценят. Я у российских культурных властей семь лет прошу открыть мне академию, актерско-режиссерскую. Мне есть что сказать людям. Есть чему научить. Разве это никому не нужно?

в: Трудно представить: Михалков хочет поработать, а ему не дают.

о: Передо мной выставлена стена. Она мягкая. Даже прозрачная — через нее можно махать друг другу руками. Но дело не движется.

в: Когда вы в последний раз выходили на сцену? Чуть ли не в юности, наверное?

о: Последний раз, равно как и первый, когда еще в школе учился. И в студии при театре Станиславского занимался параллельно. Но, скажем, я ставил здесь "Механическое пианино" и как будто сам при этом играл. Актерский фермент у меня все равно на репетициях вырабатывался.

в: Я понимаю — Астров. Но "О вреде табака" — выбор неожиданный.

о: Итальянцы попросили.

в: Трудно было непривычный материал осваивать?

о: Трудно было переключиться. Это как три разные программы: сначала Астров, потом рассказ про Марчелло, потом "О вреде табака". Возблагодарил Константина Сергеевича Станиславского и Михаила Чехова за свою крепкую актерскую школу.

в: Волновались?

о: Конечно, волновался. Виски даже тяпнул немножко перед выходом.

в: Вы сцену любите? Это ваше — по ощущению?

о: Я люблю сцену, мне нравится это дело — оно такой драйв дает, и смею думать, что я могу увлечь зрителя вот так, вживую.

в: Нет сомнений, что можете. В связи с этим вопрос — как продвигаются дела со спектаклем "Двенадцать разгневанных мужчин"? Вы обещали и поставить, и сыграть...

о: Будет спектакль, обязательно. Но мы хотим приурочить его аккурат к выходу картины.

в: Так она вроде бы должна была в феврале 2007-го выйти. Скоро совсем.

о: Нет, с февралем... То есть картина могла быть готова уже сейчас. Но мы хотим выяснить, когда и каким образом ее лучше выпускать. Если мы идем с ней на какой-нибудь фестиваль, копию надо иметь за несколько дней до начала — меньше шансов, что украдут. И главное — сразу после фестиваля, как бы она там ни прошла, ее надо выпускать на экраны. Если в мае, например, она окажется в Канне, то июнь, июль — какой прокат?

в: Значит, откладывается до осени?

о: И хорошо. Меня это не беспокоит. Картина уже есть. И это — бомба.

в: Бомба?

о: Я счастлив, что именно этой картиной выхожу из семилетнего молчания. У меня накопилось что сказать. "Двенадцать разгневанных мужчин" — это же не ремейк фильма Сидни Люмета. Двенадцать присяжных, которые являют собой основные срезы нашего общества, решают судьбу чеченского мальчика. Его обвиняют в том, что он убил своего приемного отца — офицера Российской армии. По этому поводу мы и размышляем обо всем, что происходит сегодня в нашей стране.

в: Не знаю, насколько вас беспокоит чужое мнение, но кто-нибудь непременно скажет — да, думаю, уже сказали, что это спекуляция. Что тема лежит на поверхности.

о: После всего, что про меня пишут, говорят, судачат, лгут, меня уже ничего не волнует. Есть один критерий — ты перед самим собой и Господом Богом. У меня на такие разговоры один ответ: возьмите и сами сделайте, чего ругаться-то? Чего достоинством мериться на словах? Я помню, говорили: "Вот, "Анна. От 6 до 18" — подумаешь, тоже мне идея..." Ребята, родите девочку и снимайте ее тринадцать лет. Делом докажите, что вы правы.

Меня интересует, что вынесет человек с картины. О чем он будет думать, пока едет домой, поднимается в лифте, включает телевизор. А что обо мне критики напишут, меня не волнует. Я себя ни с кем не сравниваю, Боже упаси, но, в конце концов, Булгарин прославился только тем, что обложил Пушкина и Грибоедова...

в: А все-таки в ваших словах чувствуется обида.

о: Нет, я не обижаюсь. Если бы я обижался, я бы отвечал. А я ни одному человеку не ответил. Уж тем более в суд не подаю — даже когда врут, страшно врут. Зачем? Дать им огромный гандикап в рекламе? Они хотят, чтобы я не работал, а судился. А я хочу работать. Мне это больше нравится.

в: У вас долгая история отношений с Италией. С чего она начиналась?

о: С кого. С замечательного журналиста Джованни Буттафавы. Он, кстати, первым подарил мне машинку для стрижки усов — я ее до сих пор вожу с собой. До этого я в принципе не знал, что такие вещи существуют. Он познакомил меня с Италией, а я его — с Россией. И, кстати, история его первого появления в России — смешная. У меня была ассистентка, талисман группы, Тася. Небольшого роста, некрасивая, но светлый человек — на студии все ее любили и знали. У нее было некое подобие усов. Она с ними не только не боролась, но даже оберегала. И вот, у меня была назначена встреча с Джованни на "Мосфильме". Он пришел, позвонил в группу. К телефону подошла Тася, которая всегда очень раздражалась, если меня спрашивал кто-то, ей неизвестный. Джованни говорит: "Здравствуйте". — "Здравствуйте". — "Я Джованни Буттафава". — "Ну и что, а я Тася". — "У меня назначена встреча с Михалковым". — "Подумаешь, я с ним каждый день встречаюсь". — "Но я стою в проходной, мне сказали, что меня встретят". — "А как я вас узнаю?" — "Я небольшого роста". — "Я тоже". — "У меня усы". — "У меня тоже..." В общем, она все-таки привела Джованни ко мне в кабинет, но была крайне раздражена, что пришел какой-то итальянец, отрывает от работы, и каждые пять минут заглядывала — что мы там делаем.

Джованни с огромным интересом относился к российскому кино и очень глубоко понимал то, что говорится между строк. А самое главное тогда говорилось именно между строк. Он не искал сенсации, он пытался понять. Меня лично это всегда удивляло и вызывало огромное уважение. Жалко, что его уже нет на свете. Очень его не хватает.

в: И Мастроянни, судя по той нежности, с которой вы о нем рассказывали, не хватает тоже...

о: Марчелло был гениальный человек, абсолютно фантастическая личность. В нем все было так перемешано, что нельзя сказать: вот здесь он актер, а вот здесь — человек. Он был абсолютный ребенок. Чистый лист бумаги, на котором можно нарисовать или какую-нибудь каракулю ужасную, или невиданной красоты пейзаж. Он не боялся быть смешным, страшным, некрасивым, он с восторгом шел навстречу любому предложению. Я понимаю, почему он так любил Чехова. Как и Чехов, Марчелло внутри был гораздо больше, чем снаружи. И, в отличие от огромного количества актеров, особенно западной школы, он понимал, что Чехов говорит между строк гораздо больше, чем словами. Ведь Чехов — как тропинка в поле: то видна, то не видна, то видна, то не видна. Но все время существует нить, по которой ты должен пройти. Меня удивляет, почему многие режиссеры не нашли ключа к Чехову, хотя он сам его дал в своих записных книжках: "Люди обедают, только обедают, а между тем слагаются их судьбы и разрушаются их жизни". Потрясающе!.. "Передайте, пожалуйста, вон тот салатик..." Ничего не происходит. А на самом деле — этот ревнует эту, у этих начинается роман, кто-то кого-то держит за коленку под столом — идет жизнь... Муж говорит любовнику своей жены: "Будьте любезны, дайте мне, пожалуйста, кусочек хлеба..." Энергетический заряд этой фразы — гигантский, совершенно не адекватный тексту. Хотя можно сыграть про кусок хлеба, и всё. Астров говорит: "А в Африке-то, поди, об эту пору жарища..." Его не интересует, какая температура в Африке — вдали стихают копытца лошадей, уносящих Елену Андреевну...

Чехов долго еще будет тайной. Будет волновать. Прожив 44 года, он назадавал вопросов столько и столько тайн рассыпал в мире — еще лет на двести хватит. Марчелло эти вещи чувствовал, с ним было фантастически легко работать — на уровне собачьего нюха, без слов. Я опосредованно получил большой комплимент от Феллини — он сказал это не мне, но я отнес на свой счет тоже. Они вместе с Джульеттой Мазиной были на "Механическом пианино", после спектакля пришли к актерам (меня там не было), и Феллини сказал Марчелло: "Теперь я вижу, что итальянские актеры тоже могут играть Чехова". Но, конечно, главным там был Марчелло. Он мог покрыть своей аурой, своей харизмой всю сценическую площадку. Под его крылом было всем удобно.

в: Каких актеров вы любите? Когда делаете режиссерский выбор — на что ориентируетесь в первую очередь?

о: Ну, понятие "талант" мы сразу исключаем из обсуждения. Если актер не талантлив, то говорить не о чем. Обязательное качество — чувство юмора. Можно взять актера без чувства юмора, снять в эпизоде, потому что у него хорошая фактура, и забыть как страшный сон. Без этого качества в кино работать невозможно. Тогда после первой же картины ты начинаешь считать себя гением, и уже никто тебя не свернет с этого пагубного пути. А еще лучше — быть непризнанным гением. Чтобы всю жизнь крепко квасить, ругать своих коллег и рассказывать, как бы ты сыграл или какое бы снял кино, но тебе не дали...

Я стараюсь писать сценарий, имея в виду конкретных исполнителей. Бывают ситуации, когда актер не смог, отказался, ты ищешь другого. Так было, скажем, с Захаром в "Обломове". Я его заранее представлял — дремучий, похожий на старого пса, в репейниках, такой: р-р-рр... И вдруг мне говорят, что Андрей Алексеевич Попов, гениальный артист, но совершенно иного плана, мечтает сыграть эту роль. Я представить себе не мог, как это возможно, но на пробы вызвал. Он пришел — высокий, представительный. Мы сделали ему грим — самый примитивный, с лысиной, с косматыми бровями, бакенбардами. У него было две страницы текста. Мы посадили его за стол, он репетирует, играет что-то сам для себя. Перед ним стоит камера. А мы не снимаем. Проходит 15 минут, полчаса, 40 минут — не снимаем. Он начинает уставать, раздражаться. Мы не снимаем, не снимаем, не снимаем... Постепенно Попов начал оседать. Ему скучно. И жарко. Он облокотился на руки и только глазами следит, кто идет мимо. Не шевелясь, потому что очень жарко. Я говорю оператору Паше Лебешеву: "Включай камеру". Измученный нами Попов стал засыпать. Прикроет глаза — разлепит. И когда кто-то проходил, он уже делал так: "Р-р-ррр..." Я говорю: "Стоп! Все! Вот он — Захар!" Потому что сыграть большой артист может что угодно. Не изображать характер, не произносить слова, которыми выражается этот характер, а существовать внутри характера — вот это действительно дорогого стоит. Я абсолютно согласен с Бергманом, который сказал: "Мне не интересно, что актер играет, мне интересно, что он скрывает".

в: Тема нынешнего римского фестиваля — актерские династии. У этого понятия есть плюсы, есть и вполне очевидные минусы. Как вы считаете, когда отцы и дети принадлежат к одной профессии, до какого предела отцы могут детям помогать, а где им следует остановиться?

о: Видит Бог: когда Таня, жена, просила меня позвонить во ВГИК или еще что-что сделать, я ребят собрал и сказал им: "Лучшее, что я могу вам предложить, — не делать ничего. Про вас все равно скажут, что я вас устроил. Но я хочу подарить вам возможность знать, что это неправда. Тогда вы будете спокойно смотреть людям в глаза, и оправдываться вам не придется". Помощь должна быть в каком-то общем движении. Не устраивать ребенка в институт, не тащить его за уши на съемочную площадку, потому что самая большая трагедия — когда человек думает, что то, что он хочет, — это и есть то, что он может. Да, Аня мне звонила со съемочных площадок разных фильмов: "Пап, мне сейчас играть такую сцену, никто ничего объяснить не может, скажи, пожалуйста, что бы ты сделал?". И я наспех ей рассказывал, что можно сделать. Знаете: прорвало трубу — что можно сделать вот сейчас, в эту минуту... Такую помощь я всегда готов оказать своим детям. Но я никогда не был посредником между их амбициями и теми, кто эти амбиции может удовлетворить.

в: Трудно снимать собственных детей?

о: Не-а. Мне не было трудно с ними никогда. Опасения, что не сыграет в случае с собственным ребенком, конечно, носят более терпкий характер, чем если не сыграет "чужой" артист. С другой стороны, у меня, как у режиссера, есть приемы, которыми всегда можно "прикрыть", заменить актерский класс. Но мне практически никогда не приходилось этим пользоваться. У нас с детьми такая нутряная мощная связь, что им надо только импульс дать. И остановить вовремя...

в: Вы считаете своих детей, ну, девочек, скажем, талантливыми с точки зрения актерства?

о: Надя очень точно калькулирует эмоцию — поддерживая ее в том состоянии, когда она и не выплеснется лишний раз, и не заглохнет. Она интуитивно к этому пришла, еще ребенком, на "Утомленных солнцем". У нее вообще очень развит интуитивный аппарат актерский. А Анна уже обладает и сильной техникой. Снимается, работает самостоятельно, заняла свою нишу, чему я очень рад. Она умеет свое существо преобразовывать в характеры, которые играет. Это и она, и не она. У нее личный опыт идет на пользу работе — это редкое качество и очень полезное.

в: Они интересуются вашим мнением?

о: Интересуются. Даже можно сказать — трепещут. Им важно, что я думаю.

в: И что же вы думаете, в частности, о картине "Связь"? Вам понравилось?

о: Мне кажется, Аня там сыграла очень точно. Я сказал Дуне Смирновой, что картина должна заканчиваться раньше: когда героиня порезала палец, и звонит телефон, и он сидит... Это было бы более чувственно. Но фильм, на мой взгляд, достойный.

в: Надя не собирается посвятить жизнь актерской профессии?

о: Почему, собирается. Более того — мечтает.

в: И при этом учится в МГИМО?

о: Пусть учится. Я предпочитаю, чтобы она закончила МГИМО, нежели курс у какого-нибудь второстепенного режиссера во ВГИКе, а потом обивала пороги московских театров. Или, наоборот, бралась бы за все подряд и думала, что ухватила Бога за бороду.

в: Не могу не спросить, но за вами, разумеется, остается право не ответить: вы отвоевывали у ваших любимых итальянцев "Тихий Дон" Сергея Бондарчука. Как вам теперь кажется, результат стоил усилий?

о: Я очень люблю Сергея Федоровича и обсуждать это не берусь. Сделано и сделано.