Посильнее "Фауста" Гете

Когда говорят, что Някрошюс - режиссер для избранных, для знатоков и гурманов, под гурманами подразумеваются ценители самой простой кухни. Другое дело, что эти театральные блюда приготовлены по аутентичным, давно забытым рецептам из недостижимых экологически чистых продуктов.

Теперь спросите: вкусно? Вкусно. Но не сразу. Надо распробовать. Привыкнуть. Перетерпеть разочарование от эстетического аскетизма. Всякий раз, когда из Вильнюса в Москву приезжает знаменитый театр "Meno Fortas", заново удивляешься: господи, какие же некрасивые актеры... Какая темнота на сцене... Какая строгость, почти скудость оформления... Некрасиво, но стильно - вот девиз Някрошюса, и в следовании этому правилу "северный ветер литовского театра" достиг поразительных результатов. Красота рождается в глазах смотрящего. Наступает момент, когда ты просто понимаешь, что это — хорошо. Хо-ро-шо, и все.

Литовский театр — как приоткрытая шкатулка, которая до конца не захлопывается, но и не распахивается. Ужасно тянет заглянуть в щелочку. Литовский театр никому не хочет понравиться и по этой причине нравится практически всем. Здесь физически ощущаешь то целомудренное, чтобы не сказать "святое" отношение к делу, которое у последних театральных романтиков вызывает острый приступ ностальгии, а театральным прагматикам кажется избыточным и даже смешным. Кто из них прав, ответить затрудняюсь.

Момент истины приходит сугубо индивидуально — к одним раньше, к другим позже. В первом акте "Фауста" публика преимущественно зевала, а также пыталась одновременно смотреть на актеров и читать титры над сценой, рискуя заработать косоглазие. А вот, например, Евгений Миронов уже кайфовал — от добротной крестьянской неторопливости происходящего. От того взаимопонимания, взаимопроникновения Някрошюса и его артистов, которое заметно даже в отсутствие постановщика — как мы иногда угадываем пылких любовников в паре, подчеркнуто держащейся поврозь...

Во втором акте пришла собака и, как положено, всех переиграла. В роли собаки выступил человек (Вайдас Вилюс), но это неважно. Совершенно очаровательный пудель таскает за собой ведерко, чтобы справлять естественную нужду, и мучительно стесняется, когда звук из ведерка — слишком звонкий... Титров пуделю не потребовалось. Лучшие сцены этого "Фауста" вообще не нуждаются в тексте. Когда в Пасхальное утро актеры превращаются в колокола, покачиваясь и мелодично вызванивая радостную весть. Когда оживший лес наотмашь хлещет Гретхен ветвями. Или похороны ее брата, Валентина, которого в обнимку, но как-то деревянно, будто распятого, уводит капеллан — вот простота, выворачивающая душу наизнанку. А сколько прелестного юмора и тягостных предчувствий в завязке романа между Фаустом и Гретхен...

"Фауст" Някрошюса в определенном смысле штука посильнее "Фауста" Гете. Здесь мало философии, потому что философия атеатральна, и много любви. Не Бог (он вкалывает хуже вьючного животного), не Царь тьмы Мефистофель (упитанный, мягкотелый, будничный) и не герой (Фауст в исполнении Владаса Багдонаса, пардон, староват, чтобы бросить сухую теорию и зазеленеть), а именно живая, застенчивая и кокетливая Гретхен (Елжбиета Латенайте) — центр этого спектакля. Ее превратили из девочки в женщину. Ее сделали самой счастливой и сразу же — самой несчастной. Ее предали, как это случается на каждом шагу. Она сломалась. Потом через собственный надлом перешагнула. И спор: "Осуждена? Спасена?" ушел за занавес. Някрошюс не дал ответа.

Во времена Гете считалось, что мужчина может погубить женщину. И если в силу каких-то любовных неурядиц она убивает родную мать, топит в пруду младенца или просто идет на панель, моральную ответственность за эти преступления несет злополучный любовник. Так думал Толстой, создавая Катюшу Маслову, того же мнения придерживалась Маргарита, защищая детоубийцу Фриду. Сегодня эта теория, солидная и остроумная, утратила былую популярность. Женщину в общем и целом признали за нормального человека, способного управлять своими эмоциями, отличать добро от зла и беречь бессмертную душу не менее телесной оболочки. Хотя кто бы спорил, что нам это дается с большим трудом.