Тихий Демон пролетел
Премьеру спектакля Дмитрия Крымова "Демон. Вид сверху" сыграли у Анатолия Васильева в "Школе драматического искусства". Васильев давно уже приютил этого бездомного кудесника, угадав в нем талант осваивать нехоженые театральные территории. "Демона" играют в одном из залов знаменитого здания на Сретенке, в многоярусном колодце под названием "Глобус", которому прежде трудно было найти применение. Дмитрий Крымов нашел.
К фамилии Крымова с некоторых пор уже не надо добавлять никаких генеалогических пояснений. Крымов - это Крымов. Может быть, одно из самых заметных театральных явлений появившихся в нашем пространстве за последние годы. То, что делают он и его команда, трудно назвать драматическим театром, скорее - театром художников. Тут все рисованное может ожить, а живые люди немного похожи на кукол. Тут реальность так же изменчива, как реальность мультфильмов. Нечто похожее делал когда-то Тадеуш Кантор, но его сценические экзерсисы рождались из воспоминаний о детстве. У Крымова они рождаются из тоски по мировой культуре. Сама эта культура, однако, преломляется фантазией, очень похожей на фантазию ребенка. Недаром в самом названии одного из его спектаклей ("Донкий Хот" сэра Вантеса) слышатся детские искажения непонятных ребенку слов.
В "Демоне" мировая культура, а также наша грешная земля с ее ландшафтами, горами и морями, а также наша не менее грешная жизнь с ее горестями и радостями увидены с высоты птичьего полета. Зрителям, расположившимся на балконах круглой арены (к шекспировскому "Глобусу", к слову сказать, ее структура имеет отдаленное отношение), предложено взглянуть на мир глазами "вольного сына эфира", могущего без руля и без ветрил перемещаться во времени и пространстве. Сменяющие друг друга виды сверху к чему только нас не отсылают. Тут и остервенело желтеющие подсолнухи, какими они предстали болезненному воображению Ван Гога: как и все в этом спектакле, они рождаются тут же, у нас на глазах, из подручного материала из виниловых пластинок, желтых перчаток, нарисованных черным по белому изящных линий-стеблей. Ах, Винсент, да это вы, дружище!
Тут и сама Солнечная система с изготовленными из бумаги космическими телами, укрепленными на пружинистых металлических "удочках". Раз и космические объекты превращаются вдруг в снежки, а земля наша распрекрасная в основание снежной бабы. А из снежной бабы вдруг рождается на свет девочка-капризница, и детвора со снежками, вновь обратившаяся в художников, пытается утешить ее, пририсовывая к ее торчащей из материнского снежного лона голове то балетную пачку (потанцуй, детка!), то скрипку и смычок (поиграй, радость моя!), то ванночку с голубой водой (поплавай, дуреха!).
Тут, наконец, и корифеи русской классической литературы. Лев Толстой, вылезающий из свеженарисованной Ясной Поляны и прямиком отправляющийся на свеженарисованную станцию Астапово. Огромный черный Гоголь с печальным лицом, сжигающий второй том "Мертвых душ". Сам М.Ю. Лермонтов, к портрету которого приделают папаху и кавказскую бурку, украшенную газырями из фломастеров. Кого и чего тут только нет!
Нам сверху видно все, Ты так и знай. Местоимение "ты" тут хочется написать с большой буквы. В этом порыве взлететь конечно же есть что-то демоническое, как есть что-то дьявольское и в самом акте творчества. В желании противопоставить свой демиургический порыв Творцу.
Но все же я спрашиваю себя: а глазами ли Демона увиден в спектакле Крымова весь этот божественно прекрасный мир с подсолнухами, снежками, застольями в пиросманиевском духе и парящими в воздухе любовниками Шагала? Кажется, это все же взгляд другого летающего существа. Ведь у Лермонтова мир вообще часто увиден сверху, и отнюдь не только глазами Демона. "По небу полуночи Ангел летел,/ И тихую песню он пел", эти ранние стихи 16-летнего гения подходят спектаклю "Демон" куда больше, чем строчки одноименной поэмы.
Мир у Крымова увиден сверху, но он увиден не СВЫСОКА. А взгляд Демона это всегда взгляд свысока. В нем, даже когда он влюблен, есть холодная презрительная отчужденность. Взгляд Ангела иной. В нем не отторжение, а приятие бытия. И, кажется, Крымову куда ближе этот взгляд. В его лукавых постмодернистских играх с классикой просвечивает любовь к Божьему миру, вроде бы утраченная уже европейской культурой, но вдруг на новом витке исторической спирали вдруг опять явившая себя во всей красе. "О Боге великом он пел, и хвала/ Его непритворна была". На сей раз, похоже, и впрямь непритворна.
