В черноте, да не в обиде
Фестиваль современного искусства "Территория" открылся в Москве спектаклем современного режиссера Арпада Шиллинга "Blackland". Его облитый горечью и злостью опус явил русской публике театр, который в России и представить-то себе невозможно.
В одном черном, черном мире под названием Евросоюз появилась как-то черная, черная страна (назовем ее условно Венгрия). В этой черной, черной стране, как и в других странах иссиня-черного Евросоюза, жили люди, на лицо прекрасные, черные внутри. Что они ни делали, как ни тщились казаться добрыми, все равно находились художники, разоблачающие их черные помыслы. Одного из таких художников зовут Арпад Шиллинг. Он, как несложно догадаться, венгр. И он очень талантлив.
Что особенно приятно, Шиллинг разнообразно талантлив. Год тому назад он привозил на фестиваль NET свой спектакль "Чайка", и изящный минимализм этой постановки, современной, но совсем нерадикальной, покорил сердца и русских театральных консерваторов, и сторонников новейших театральных технологий. "Blackland" совсем не похож на ту "Чайку". Он-то как раз являет собой антологию социального и эстетического радикализма. Спектакль-памфлет. Спектакль-дивертисмент. Спектакль-капустник. Коллективное сочинение артистов на заданную тему. Тема собственно простая вступление Венгрии в семью цивилизованных народов. Вывод еще проще за парадным фасадом цивилизации понапихано столько всякой дряни, что устанешь наводить марафет. Кто бы мог подумать!
Два часа кряду остроумные, тренированные и отважные артисты созданного Шиллингом театра "Кретакор" демонстрируют нам то, что находится за фасадом. Изобретательно и бесстрашно они переводят печальную социологию в грубую физиологию. Вот девушка в концертном платье на торжественном вечере по случаю (нужное вписать) выходит на сцену, что бы сыграть нам на гобое, но раз, другой лизнув его, она входит во вкус. Глаза боятся, а губы делают. Вот на авансцене господин в смокинге откашливается, чтобы сказать приветственную речь, но вдруг начинает рыгать. И рыгает долго с чувством, с толком, с расстановкой. Вот у олимпийского чемпиона пытаются взять анализ мочи на наличие допинга.
За что ни возьмись в европейском обществе, какую общечеловеческую ценность ни тронь, она обязательно оказывается с гнильцой. Тут и спортивные соревнования доведены до абсурда, и благотворительность пронизана лицемерием (бомжа долго моют в тазике, потом надевают на него разом 15 пар штанов и столько же курток, потом не могущую пошевелить ни рукой, ни ногой жертву благотворительности взашей выталкивают со сцены). В церкви окопались педофилы. Среди населения встречаются извращенцы. Врачи берут взятки. Дети писаются в штаны.
Шоу не должно быть глубоким, оно должно быть эффектным. Спектакль Шиллинга это шоу, и оно эффектно. И интересно понять, почему, несмотря на то что большая часть российского театра давно уже превратилась из искусства в зрелище, представить на нашей сцене такое шоу решительно невозможно. Проще всего предположить, что у нас зажимают рот художникам, и это будет самое глупое предположение из всех возможных. Для того чтобы человеку зажали рот, он должен хотя бы попытаться что-либо подобное сказать. Я таких попыток не припомню. Их не предпринимают, не потому, что боятся властей, а потому, что совершенно непонятно, кто здесь в России окажется потребителем такого вот театрального продукта с едким левацким душком. В Европе, особенно в странах, расположенных западнее и севернее Венгрии, потребителям подобного театрального эпатажа несть числа. У граждан там развито чувство социальной ответственности. У зрителей ярко выражен мазохистский синдром. Им приятно смотреть на неприятное. Они зачастую для того и приходят в театр, чтобы их встряхнули, растрясли жирок. Так, любовник из анекдота спрятанный неверной женой в шкафу с мехами и парфюмом часа через два кричит в отчаянии: "Мадам, кусочек говна!"
Русский зритель приходит в театр, чтобы спрятаться от запахов экскрементов. Он в подавляющем своем большинстве продолжает рассматривать сцену как волшебный мир прекрасного. Искусство для него не пространство гражданской ответственности, а способ социального эскапизма. Он не встречи с действительностью ищет в театре, а возможности укрыться от нее. Если о чем и свидетельствует спектакль Шиллинга, так как раз о благополучии западного общества. Страшилки о черной стране востребованы лишь там, где жизнью за пределами театра решительно никого не запугаешь.
