Радзинская сага

Эдвард Радзинский вошел в исторический возраст. Как ни крути, а 70 лет - это эпоха. Отдельные государства за такой срок успевают развалиться до основанья, а затем... Радзинский устоял. И сам себе преподнес к юбилею подарок - российское издание романа "Александр II. Жизнь и смерть".

В своем отечестве он, может, и не выбился в пророки, зато сегодня это самый знаменитый историк из всех писателей и самый известный писатель среди историков. Разумеется, его не любят ни писатели, ни историки. Первые - потому что при наличии Радзинского трудновато ныть: мол, не читают сегодня серьезную литературу, народ одной пошлости требует. Вторые — именно за "потакание плебейским вкусам". За чересчур широкий, а следовательно, "ненаучный" взгляд на предмет. Так людям, всю жизнь занимающимся одной разновидностью букашек, трудно оценить теорию эволюции Дарвина.

У Радзинского есть своя теория — теория революции. И он упорно внедряет ее в сознание читающих и телезависимых масс, чтобы, сохрани Господь, нас никогда больше не потянуло заняться практикой. Трудно найти на карте страну, где бы не переводили Радзинского, но его волнует только Россия. Хотя ложной скромностью Эдвард Станиславович не страдает. В уютной, по-настоящему "писательской" квартире красный угол отведен стеллажу с заграничными изданиями. Забавно видеть знакомое сочетание букв "Stalin" или "Rasputin", набранное с немецкими умляутами либо французскими аксангравами. В случае с арабской вязью герой опознается только по усам или бороде на обложке...

"Александр II" год назад вышел в Америке. Потом — в Европе. Теперь у нас. В издательстве "АСТ", скромным первоначальным тиражом 10 000 экземпляров. Формально роман завершает императорскую трилогию: последний из Романовых — Николай II, большевистский царь Сталин и, наконец, царь-освободитель, на чью жизнь покушались семь раз. Последняя попытка увенчалась успехом... При этом "Александр II" — едва ли не лучшее из всего написанного Радзинским-историком. Внятные характеры, живые — без пиетета и придыхания — герои, великая любовь, мучительная ревность... Блестящие афоризмы, кристалл мысли, сверкающий сквозь детективную интригу, и какое-то удивительное сочетание масштаба с подробнейшей деталировкой. В этой книге эпохи сталкиваются ощутимо — как айсберги. У тебя на глазах раскалывается одна Россия и нарождается другая. С абсолютно справедливой тоской по свободе. С абсолютно диким представлением, будто бы ради свободы можно и нужно убивать.

Радзинский пишет о том, что занимает сегодня мысли человечества, — о терроре. Как кровь меняет человека. Как идеалисты становятся просто убийцами. И проповедует то ли пушкинскую "милость к падшим", то ли толстовское непротивление злу насилием, а противление — милосердием. Не потому, что так — благороднее. А потому, что другой путь себя фатально не оправдал.

"Александр II" оставляет у читателя неприятное ощущение дежа вю. Если история вообще движется по спирали, то наша — явно по кругу. В этом и глобальная проблема, и проблема Эдварда Радзинского — сугубо персональная. "Изложенная блестящим писателем история России стала истинным открытием для русского общества, источником вдохновения для будущих русских писателей и предметом беспощадной критики для профессиональных историков" — это он про Карамзина. Или про себя самого? Прорываются горькие комплексы литератора, живущего в стране, где слово больше ничего не значит. Говори не говори, прорицай не прорицай — ничто под влиянием твоих речей и текстов не изменится. Какова роль личности Эдварда Радзинского в российской истории? Да никакова. Зачем он продолжает свои "занимательные проповеди"? Наверное, иначе не может. По своей же любимой поговорке: "Сколько дерево ни красить, будет дерево зеленым"...

Если история нас ничему не учит, то пусть хотя бы развлекает. Если мы не делаем из нее выводов, так давайте сделаем шоу. Свою природную театральность Радзинский реализовал не в то время, когда ставились лучшими режиссерами и шли при переполненных залах его пьесы, а много позже — на телеэкране. Причем звездой прайм-тайма рыжекудрый златоуст сделался при помощи отца народов. Именно после сталинского сериала у Радзинского впервые возникли проблемы с перемещением по улицам. Люди кричали ему: "Вы правы!" Или: "Вы не правы!" И тут же разгорался стихийный митинг.

Теперь Радзинский обещает написать о Сталине роман. Не исторический, а художественный. Хотя граница между этими понятиями у него всегда зыбкая. "Я Сталина чувствую абсолютно. Знаю, как он ходит, как спит днем, лежит на диване на кунцевской даче, прикрывшись от солнца фуражкой, понимаю его отношения с этой женщиной, горничной Истоминой..." В своем One Man Show Радзинский побывал и Сталиным, и Наполеоном, и Николаем, и, наверное, отчасти Распутиным (а заодно и Феликсом Юсуповым)... Моцартом, Казановой, Бомарше... Не был разве только княжной Таракановой. К которой явно по-мужски неравнодушен.

Чувственность — уникальное достоинство Радзинского-историка, доставшееся ему от Радзинского-драматурга. Пьеса "104 страницы про любовь" в начале 1960-х прошла по стране как цунами. Актеры, занятые в репетициях, влюблялись, сходились, расставались. В период "104 страниц..." женился Джигарханян. И Янковский. Оба к тому моменту еще не москвичи. Супруга знаменитого прибалтийского композитора на время репетиций бросила мужа. И взаимная тяга Анатолия Эфроса и Ольги Яковлевой, говорят, началась именно с этой пьесы. Мощное любовное излучение "104 страниц..." возбудило даже министра культуры СССР Екатерину Фурцеву. Автора пригласили на проработку. "Эдвард, вы член партии?" — взмолилась Фурцева. "Я комсомолец..." — потупился Радзинский...

Радзинский получил от жизни все, но не сразу. И остался в итоге здоровым человеком. Таково, быть может, его главное достижение. "Здоровым" не в смысле физически, хотя еще недавно пробегал 15 километров на лыжах — легко... Радзинский, в отличие от многих своих ровесников, по-прежнему дружелюбен и адекватен. Если возникает проблема, он делает из нее вывод лично для себя, а не в масштабах провинившегося мироздания. Не разливает желчь ни по экрану, ни по страницам. То есть успешно лавирует между кризисами, подстерегающими всякую зрелую знаменитость, когда времена меняются без предупреждения, а молодежь начинает дышать в затылок.

Радзинский счастливо уверен в себе и в том, что ничье жаркое дыхание не опалит его и без того огненные кудри. Был такой случай. Евгений Киселев (помните, кто это?) пригласил Эдварда Станиславовича в ток-шоу "Глас народа" (сто пудов — не помните). "Хорошо, — согласился Радзинский. — Я приду, но буду один. С кем я могу разговаривать? Только с вечностью..."

Поклонников у Радзинского — от бомжей на углу Усиевича, с которыми он на ходу обменивается мнениями по животрепещущим вопросам современности, до некоего олигарха, чью фамилию телевизионный "кот Баюн" не раскрывает. Почитатель с доходом значительно выше среднего приобрел и подарил своему кумиру две реликвии наполеоновских времен.

Радзинский до сих пор яростно защищает любовь своей молодости — Татьяну Доронину. Даже не молодости, а юности — когда драматург с актрисой играли свадьбу, какой-то шутник подарил жениху пионерский галстук...

Радзинский до сих пор пишет пьесы. Пишет и прячет. У него в столе — историческая драма "Сансон" о палаче времен Французской революции. И еще одна — про Сталина. И еще — из современной жизни. Абсурдная история, начинающаяся диалогом: "Мне очень хочется вернуться в наш город. — Ты ведь из него и не уезжал. — Вот это меня и беспокоит. Мне очень хочется вернуться".

Радзинский мечтает, чтобы Табаков сыграл Бомарше, а Михалков — "Казанову в старости". Но не видит режиссеров, способных эти идеи реализовать. Говорит: "Мои пьесы умерли вместе с Эфросом". Можно добавить: и вместе с Гончаровым. А также состарились вместе с Любимовым и Виктюком. Однако неистовый Эдвард столько раз начинал все сначала, меняя собственную судьбу, что, будем думать, на сцену он еще вернется. В новом качестве. Не по кругу — по спирали.