Философия галиматьи
В Москву на фестиваль "Новая драма" приехал спектакль "Не Hamlet". Новую драму из старой шекспировской трагедии изготовил лет пятнадцать тому назад главный русский постмодернист Владимир Сорокин. Свое произведение он назвал "Дисморфомания". Спустя много лет главный авангардист Петербурга Андрей Могучий поставил это произведение, переназвав его. Спектакль действительно "Не Hamlet". Ох, не Hamlet!
Режиссер с говорящей фамилией Могучий стал в последние годы главной надеждой театрального Петербурга. К тому моменту у него за плечами были уже многочисленные гастроли в европейских городах, Гран-при фестиваля БИТЕФ, восторженный прием зрителей на Лазурном Берегу... Вслед за Европой к ногам триумфатора пала и куда более привередливая Москва сразу две "Золотые маски", полученные им в прошлом году, чего-то да стоят.
Могучий, что и говорить, мастер. Причем мастер на все руки. Он может поставить хеппенинг, уличное шоу, цирковое представление, торжественный вечер по случаю юбилея Александринки и проникновенный лирический спектакль в духе Гришковца. Он, по российским представлениям, и не режиссер даже, а такой неутомимый придумщик. Массовик-затейник, но о-о-чень высокой квалификации. Престидижитатор, ловко манипулирующий визуальными образами, литературными цитатами, реквизитом, бутафорией, смыслами...
И вот этот самый массовик-затейник берет в руки пьесу "Дисморфомания" и не оставляет от нее камня на камне. Стоит сказать несколько слов о самой пьесе. Дело в том, что она тоже не оставляет камня на камне во-первых, от Шекспира, во-вторых, от традиционных для шекспировских и постшекспировских времен представлений о человеке. Содержание "Дисморфомании" вкратце таково. Голос из репродуктора рассказывает нам истории болезни семи пациентов, страдающих тяжелой формой дисморфомании: кому-то кажется, что у него опух нос, кому-то что у него очень толстые ноги. Физиологические подробности психических отклонений прописаны в духе смачного сорокинского наукообразия. Ближе к середине пьесы презренную прозу анамнезов сменяют белые стихи. На наших глазах больные наденут костюмы шекспировских героев и разыграют диковатую контаминацию из "Гамлета" и "Ромео и Джульетты". Горацио тут отождествлен с Меркуцио, Гамлет с Ромео, Гертруда с леди Капулетти... Знакомые фразы и пассажи, поначалу еще наполненные каким-то смыслом, к концу представления превращаются в беспросветную галиматью. Всеобщее разжижение мозгов венчает техногенный апокалипсис. Огромные белые предметы, точные копии тех приспособлений, с помощью которых больные пытались исправлять свои мнимые недостатки, давят их, превращая тела в кровавое месиво. Занавес. Дальше тишина.
Не так-то просто понять смысл этого невеселого произведения, но можно попытаться определить некий мировоззренческий контекст. Вот, например, дух покойного короля, папы Гамлета... Он представлен у Сорокина червем огромных размеров. Сильный, что и говорить, образ. Нет у нас, черт побери, никакого духа, да и с душой как-то не того... Одна несовершенная плоть да искореженная психика. Бренный органический мир, которому противопоставлен не мир горний, а мир механизмов. Смысл бытия ускользает от зрителей, так же как ускользает от героев смысл самой шекспировской пьесы, в которую они попали, как кур во щи. Полная тотальная дисморфомания.
Страшноватую деконструкцию классического текста Могучий разыгрывает в духе капустника. Он приглашает в спектакль блистательного клоуна Анвара Либабова, которому поручает роль конферансье (он же маразматичный профессор, произносящий вполне соответствующий духу пьесы монолог о "котлетных массах закрытого типа" это, граждане, конечно же, мы с вами, если вы не догадались!). Он расцвечивает пьесу всякими гэгами. Он поручает Либабову заигрывать с публикой, выбирая из нее якобы добровольцев, которые потом окажутся пациентами, а потом участниками спектакля... В общем, он пытается шутить с пьесой примерно так же, как несколько лет назад пытался шутить с шедевром Гоцци, поставив по нему свой очаровательный спектакль "ProТурандот". Но там получалось остроумно и непринужденно. Тут натужно и не только невесело (уж какое там веселье), но даже не смешно. Ибо решить импровизационным, этюдным методом пьесу Гоцци (что вырастет, то вырастет) сам бог велел. Но с лоскутным постмодернистским сознанием такие шутки не годятся. Тут штопать надо, а не на части раздирать. Тут смысл невозможно вывернуть наизнанку, ибо от него усилиями самого автора уже не осталось ни изнанки, ни лица. Деконструкция классического текста может быть забавной, деконструкция деконструкции только печальной. Минус на минус не дает тут плюс. Минус на минус дает ноль. И даже самый могучий талант не в состоянии приписать к нему палочку.
