Шоу продолжается
В среду исполняется 150 лет со дня рождения Бернарда Шоу, драматурга, публициста, остроумца, парадоксалиста, борца за права человечества и обязанности людей.
Экзаменационные вопросы по творчеству Бернарда Шоу всегда были для студентов-театроведов чистым наказанием. Во-первых, Шоу прожил длинную (1856-1950) жизнь и успел написать очень много разных произведений. Во-вторых, пьесы его, особенно поздние, - громоздки, многословны и в сюжетном смысле не сказать что увлекательны. Но главное - пьесы Шоу представляют редкую для русской театральной эстетики и вообще для русской культуры разновидность театра идей. Причем идей по преимуществу социальных. О положении женщины, о положении рабочего класса, о войне и мире, о том, как государство богатеет и чем живет, и почему не нужно золота ему, когда простой продукт имеет. Все это казалось скучным. Разве для этого существуют сцена и искусство? Да еще на рубеже веков, когда вокруг пышным цветом цветут модернизм, эстетизм и дендизм еще не канул в Лету. Шоу всем своим творчеством настаивал - для этого.
Он начал как неудачливый романист (из пяти толстенных романов ни один не остался в истории литературы), а продолжил как удачливый журналист. И драмы, которые он стал писать уже после рецензий и статей, были логичным продолжением его журналистики-публицистики. Шоу попытался доказать, что интерес в пьесе могут представлять не интрига и сюжет, а идеи как таковые. Его герои, конечно, не сидят на месте, а ходят туда-сюда, влюбляются, ревнуют, разоряются, изменяют женам, но все это нужно лишь для того, чтобы в какой-то момент предоставить им слово в ходе стихийно возникших общественных прений.
Даже самая известная, ставленая-переставленая, превращенная в мюзикл пьеса "Пигмалион" в оригинальном своем виде есть не что иное, как драма идей, наилучшим способом упакованная в историю о встрече социально чуждых мужчины и женщины. Шоу потратил немало слов и общественного темперамента, чтобы развеять у читателей всякую надежду на брак Хиггинса и Элизы Дулиттл. Он беспокоился, что упаковку пьесы примут за ее суть. (Кстати, правильно беспокоился: об идеях все давно позабыли, а сюжет оказался бессмертным.) Что уж говорить о таких его пьесах, как "Женева", "Человек и сверхчеловек", или совсем ранних - "Дома вдовца" или "Профессия миссис Уоррен". Это дискуссионный клуб чистой воды.
Шоу был социалистом, фабианцем, горячо приветствовал революцию в России, приезжал в СССР и наивно поверил в реальность потемкинских деревень сталинского образца. В общем, он был типичный европейский левак со всем вытекающим из этого опасным идеализмом: когда ему говорили о голоде в России, он уверял, что никакого голода нет, потому что его там кормили черной икрой. Но пьесы его не есть просто рупор его идей. Они именно дискуссионный клуб. Шоу умеет создать обстановку полемики. На всякий аргумент найти контраргумент. Всякий тезис подвергнуть сомнению. Он не просто драматург, он еще искусный модератор. Я собрал вас, господа, чтобы вы обсудили следующие проблемы...
Традиция, созданная Шоу, получила свое продолжение, во-первых, в виде бесконечных телевизионных ток-шоу. Во-вторых, в феномене так называемой court drama, пережившей подлинный расцвет в американском кино ХХ века. Там ведь существует немыслимое количество фильмов, действие которых происходит в суде. Адвокаты и прокуроры, свидетели обвинения и свидетели защиты, судьи и подсудимые борются за свое видение ситуации. Но самое удивительное, что драма идей не умерла и в самом европейском театре. У нас, не считая нескольких лет перестройки, она мертва. Так же как не наполнено никаким смыслом для русского кинематографа понятие court drama.
Там, на Западе, родине гражданского общества, Шоу еще продолжается. У нас, в стране вялотекущего консенсуса и смехотворного парламентаризма, он никогда по большому счету и не начинался.
