С Кэрроллом на дружеской руке

В Москву приехал спектакль лучшего кукольника всех времен и народов Филиппа Жанти. На сцене Театра Наций труппа, носящая его имя, показала "Проделки Зигмунда", придуманные в 1983 году и объездившие уже полмира. Философия этого спектакля для четырех рук лучше всего описывается словами чеховского персонажа - "потяни меня за палец". 

Да и бог с ней - с философией. Потому что Филипп Жанти - гений. А гений - не раб своих воззрений. Он их повелитель. Если начать анализировать "Проделки Зигмунда" как некое философское высказывание, получится набор банальностей из сферы психоанализа. Если пытаться пересказать его сюжет, получится галиматья. Если начать его описывать, не хватит всех газетных полос — так перенасыщен он чудесными превращениями, парадоксальными вывертами рук и смыслов и (что удивительно для кукольных дел мастера) бесконечными каламбурами, изящно переведенными на русский язык Верой Румянцевой. Это самый разговорный спектакль Жанти, текст к которому написал он сам.

Оригинальное во всех смыслах произведение великого кукольника, несмотря на всю свою оригинальность, похоже порой на антологию литературы абсурда — и французской, и еще больше английской. И в этом, само по себе, тоже содержится парадокс. Льюис Кэрролл и Эдвард Лир, похоже, водили рукой Жанти чаще, чем Камю или Ионеско, ибо что такое прихотливые метаморфозы этого спектакля, как не лимерики, переведенные на язык сцены. Вот один из героев, пустившийся в погоню за другим героем, возвращается малюсенький-премалюсенький — бедняга затерялся в перспективе. А вот рассказчик путешествует по волнам своей памяти на корабле-унитазе, и, похоже, он засорился воспоминаниями. Такой абсурд ради абсурда — это специальное свойство английского ума, безо всякой задней мысли отделяющего Чеширского кота от его улыбки. Какая детская, в сущности, забава! "Это не я говорю глупости, этой мой рот говорит глупости", — сообщает няне мой пятилетний сын, еще не знакомый с классикой английского нонсенса.

Жанти ребячится не по-детски. Как у всякого кукольника, вещи у него обладают душой, но и части тела — страшноватый такой анимизм — тоже наделены своей волей. Левая рука рассказчика пускается с ним наперегонки во "внутренний мир" и вступает там в непримиримую борьбу с правой рукой. В распиленной надвое голове несчастного шарики начинают заезжать за ролики. Никогда невозможно понять, что думает твоя голова, и если ты не хочешь ее потерять, лучше всего спрятать ее в коробку и держать у себя на уровне пупка.

Весь ХХ век прошел под знаком утраты человеческой личностью ее целостности. Никакого человека нет. Есть его подсознание, его социальные функции, его анатомия. В ХХ веке человек превратился в куклу. ХХ век — это век Жанти. Это век Кукольника. У куклы ведь по определению раздвоение личности (а бывает и растроение, если кукловодов двое). У человека сложно оторвать руку, а у куклы — запросто. У человека трудно вытряхнуть внутренности, а у куклы — легче легкого. В искусстве ХХ века, куда ни плюнь, всюду видишь разъятого на части человека. Он разъят на полотнах кубистов и сюрреалистов, в легкомысленных опусах дадаистов и трагических — обэриутов. И весь современный модерн-данс тоже кажется выросшим из кукольных опытов Жанти. Все вокруг вопиет об утраченной целостности, о потере идентичности. Это главная трагедия современного человека. Жанти выразил ее гениально.

У него был давным-давно потрясающий номер. Перескажу его, как помню. На сцену выходил кукольный Пьеро. Проделывал какие-то обычные манипуляции и вдруг с ужасом понимал, что все, что он делает, все его движения и жесты — на самом деле совершаются не по его воле. Он несвободен. Его дергают за ниточки. Тогда он доставал большие ножницы, одну за другой перерезал нити и падал на сцену. Самоубийство марионетки, которая не захотела быть марионеткой, отчаянный кукольный суицид вызывал сострадание, не меньшее, чем судьба Гамлета или трех сестер.

В "Проделках Зигмунда" сострадания никто и ничто не вызывает. Жутковатая, в сущности, расчлененка лишена тут всякой жути. Она не трагична, она забавна, как весь английский нонсенс. "Робин-Бобин-Барабек скушал сорок человек". Вам их жаль? "Шалтай-Болтай сидел на стене, Шалтай-Болтай свалился во сне". Пусть себе валяется. Червонная королева требует отрубить всем голову. А нас не запугаешь. По правде говоря, мне ближе тот — давний, трагический — Жанти. От этого я просто получаю удовольствие. Он ведь и с Кэрроллом, и с Бунюэлем, и конечно же со стариной Фрейдом на дружеской руке. Он изучил их как свои пять пальцев. Пусть себе забавляется. А что еще делать в мире, где сначала умер Бог. Потом Человек. А потом еще и кукольный Пьеро тоже совершил самоубийство.