Разменяли миллион

В одном из хитов "Ленкома" "Город миллионеров" Геннадий Хазанов сыграл роль Армена Джигарханяна. А заодно и роль Николая Караченцова. В общем, выступил не в своей роли. 

Мало осталось в России, да и на всей земле театров, в которых ввод нового артиста в старый спектакль может стать событием. В "Ленкоме" - что ни ввод, то событие. Властная и броская режиссура Марка Захарова всегда опиралась на мощные актерские ресурсы. Его постановочные эффекты черпали свою эффективность в бурном бенефисном лицедействе. Заменимых у него почти нет. Выбыл по болезни Николай Караченцов и образовалась брешь. Точнее несколько брешей.

На одну из ролей харизматичного артиста — легендарного Резанова — ввели некоторое время назад Дмитрия Певцова. Корабли "Юнона" и "Авось" не утонули, выплыли, расправили паруса, но спектакль утратил конечно же и щемящую какую-то ноту и остатки социального пафоса. "Гуд-бай, Америка, о-о! Где мы не будем никогда...". В исполнении Караченцова русский патриот выглядел немного диссидентом. В исполнении Певцова он просто статный, ладный и благополучный, в общем-то путешественник за три моря.

С "Городом миллионеров" история иная. Поставленный по пьесе Эдуардо де Филиппо "Филумена Мортурано" "Город" — из поздних спектаклей Захарова (над ним работал еще и бывший ученик маэстро — Роман Самгин). То, что делал худрук "Ленкома" в прежние годы, можно было бы назвать коммерческим театром романтической закваски. Он вообще один из последних романтиков русской сцены и русского кино. Жадов, Резанов, барон Мюнхгаузен, Тиль, да даже Остап Бендер — все они сплошь были у Захарова идеалистами в пошлом и душном мире чиновников и обывателей с советским лицом. Вот его главная тема, которую, кажется, и критика просмотрела, да и сам он у себя не всегда замечал.

В "Городе миллионеров" от романтической закваски, на первый взгляд, мало что осталось, зато крепкая, голливудская какая-то, выучка видна тут везде и во всем. С такой виртуозной легкостью превратить неореалистическую комедию в бродвейскую мог, конечно, только Мастер. Он верно смекнул, что Инна Чурикова уже в силу самой природы своего таланта не сможет играть Филумену так, как она написана автором — проституткой и воплощением вечной женственности в одном лице, — и подстроил пьесу под великую актрису. Ее победительной Филумене трудно было сострадать (с самого начала понятно — все у нее получится), но ею все время хотелось восхищаться.

Было видно, как Захаров, взяв за основу почти эстрадный принцип существования (вся пьеса оказалась разбита на мелкие репризы), превратил его в основу для подлинно драматического зрелища. Актерский поединок Чуриковой с Арменом Джигарханяном, предлагавшим зрителям премьерных спектаклей итальянский темперамент армянского разлива, стал поединком на равных, а история отношений двух пожилых, но еще пылких любовников пробивалась через бродвейский глянец того спектакля, как трава сквозь бетонную плиту. Репризы репризами, но они — черт побери — кажется, любят друг друга. Потом Джигарханян из театра ушел. Его роль стал играть Караченцов. Потом выбыл и Караченцов. И поскольку в "Ленкоме" каждое название в афише на счету (тут ведь не выпускают спектакль на один сезон), остро встал вопрос о замене. Выбор пал на темпераментного Геннадия Хазанова.

Надо сказать, что за годы, прошедшие со времени премьеры, подавляющее большинство российских режиссеров проделало операцию, обратную той, что проделал Захаров, — они не эстрадные принципы сделали театральными, а превратили театр в низкопробную эстраду. Так стерли грань между городом и деревней, что все вокруг стало казаться деревней, причем глухой. И ввод Хазанова в "Город миллионеров" вдруг ясно показал, как далек подлинный стиль Захарова от этого драматического эрзаца, заполонившего собой нашу сцену. Ведь, казалось бы, воплощение русско-советской эстрады и самый бродвейский спектакль "Ленкома" — одной природы. Ан нет. И видно, как пытается Хазанов вести кантилену своей роли, как мужественно сдерживается, чтобы не скорчить вдруг очередную удивительную рожу, как пытается играть в глубину. Но все репризные принципы, на которых держалось изумительно выстроенное здание захаровского спектакля, вдруг полезли наружу, как арматура из бетонной плиты, а трава, пробивавшаяся сквозь плиту, увяла, пожухла. Ведь за всей коммерческой основой последних работ Мастера все равно проступало родовое пятно идеалиста, верящего, что пошлость жизни, как и пошлость сцены, — лишь налет, скрывающий некую прекрасную реальность. Ее только надо суметь разглядеть. Теперь разглядеть ее сложно. Видна одна арматура.