Последний пылко влюбленный
Сегодня никто не пишет, как Влас Дорошевич.
То есть составлять фразы столбиком может всякий.
Дробить их.
Шинковать, как капусту.
Каждая мысль на отдельной ступеньке.
И даже:
С перескоком!
Прямая выгода для авторов, которым платят построчно. Зря что ли Маяковский творил "лесенкой"...
Прием, однако, весьма неудобный, если газета ограничена в площадях. Ничего не успеешь сказать.
Зато текст похож на рвущийся к небу шарик. Тонкая оболочка и много-много воздуха. Фельетоны Дорошевича (особенно фельетоны) хочется привязать на ниточку. Вдруг улетят?
Я беру эту книгу с нежностью. Мне чудится, будто у меня в руках - собственная юность. Где мои семнадцать лет? В ГИТИСе. Кто был моей первой институтской любовью? Влас Дорошевич. В 1987 году как раз вышли: "Рассказы и очерки".
До того было переиздание начала 1960-х. И все такое скромное, тощенькое, избранное-разызбранное. Между тем еще за пятнадцать лет до смерти Дорошевича Сытин ухитрился выпустить его девятитомник. Как все природные журналисты, Влас Михайлович был плодовит. Писал много, охотно, про разное. И опять же не надо забывать:
Столбиком!
"Театральная критика Власа Дорошевича" книга толстенная, под девятьсот страниц. Спасибо минчанам. А стоит всего шестьдесят целковых. Так бегите и покупайте ее, потому что она бесценна.
Правда, название крайне неудачное. Наверняка многие шарахнутся.
Театральная критика:
Ну и скучища!
Не верьте. Критика тут ни при чем. Это очень смешная, до слез трогательная, благоуханная, как цветок, проза. Ни юмор, ни аромат за сто лет не выдохлись, слезы не испарились.
Дорошевич умел влюбляться в каждого из своих героев. И за письменный стол садился, опьяненный страстью. Всегда конкретной. А как же иначе? Нельзя влюбиться вообще. Только малолетний восторженный недоумок способен брякнуть:
Я люблю театр!
И еще добавить:
Театр как таковой.
Хотя при чем тут "как таковой", неизвестно...
Дорошевич заводил театральные романы, и терял своих кумиров, и очаровывался, и рвал по живому, с кровью, с болью... На протяжении многих лет он прославлял гений Шаляпина. Был, как сегодня говорят, прошаляпинским журналистом. А отрекся от него в один миг из-за пустяка. Шаляпин случайно примкнул к демонстрации верноподданнических чувств-с. Дорошевич этого не вынес.
Какие нежности!
Кому из нынешних мэтров низкий поклон в сторону властей стоил публичного осуждения? Кто из критиков громко заявил:
Господину Такому-то я больше руки не подам!
Кланяйтесь на здоровье. Нам все равно.
Газеты перестали играть судьбоносную роль в жизни театра. Театр перестал играть хоть сколько-нибудь серьезную роль в жизни вообще. Несколько престижных тусовок за сезон. Вот вам и вся роль.
Дорошевич выглядит бронтозавром. Его книги должны проходить по разделу "ненаучная фантастика".
"Малый театр второй университет. Мы учились в Малом театре". Интересно чему?
Нам не хватает блистательной свободы Дорошевича. Мы боимся писать ярко. Смешно. Если надо переходя на личности. Потому что личность в искусстве не скроешь, она вся на виду. А то, что на виду, допустимо обсуждать.
Однако мы осторожничаем. Пишем с оглядкой. Театральных фельетонов больше нет они исчезли как жанр. Точнее, истреблены как класс. Театры требуют от журналистов:
Хвалить.
Компромиссный вариант:
Информировать.
А если не то и не другое, тогда:
Молчать.
Нормальных артистов теперь не бывает. Этого товара:
Не держим-с!
Теперь вокруг сплошные "звезды". Ранимые и обидчивые. Дорошевич над такими смеялся. Мы взвешиваем каждое слово. Сами перед собой закрываем дверь в историю. Кто станет перечитывать эти средневзвешенные рецензии через сотню лет?
Нужно много смелости, чтобы быть Дорошевичем.
Хотя наш герой, строго говоря, Дорошевичем не был. Незаконнорожденный, он носил чужую фамилию и отчество. С пятнадцати лет ушел "в люди". Скитался, голодал, копал землю, играл в провинциальных труппах.
Работал в одной газете с бросившей его когда-то матерью известной, между прочим, критикессой.
Ездил на Сахалин, как Чехов. Руководил самой либеральной дореволюционной газетой "Русская мысль".
Был дважды женат на актрисах. Причем на актрисах фарсового амплуа.
Мужественный человек!
Больше всего на свете он любил театральную Москву. У старой Москвы было два главных певца король фельетонистов Дорошевич да его приятель, король репортеров:
Незабвенный дядя Гиляй.
Если, по-вашему, от той Москвы не осталось ни кирпичика, перечитайте их обоих. И вслед за Власом Дорошевичем вы повторите:
"Счастлив тот артист литератор, живописец, актер, в котором время его отразится, как небо отражается в спокойной воде".
Влас Дорошевич от первого лица
Самые умные и самые образованные люди среди актеров, обыкновенно, маленькие и неудачники.
Большим актерам и любимцам некогда читать: им все поклоняются.
Я знал одного реформатора, который захотел реформировать Александринский театр в Петербурге.
Он прослужил там год. А нервно дергался после этого два.
Хорошая игра как горячий поцелуй.
Это длится мгновенье, но память об этом остается в сердце, пока оно бьется.
Что такое искусство? Правда, соединенная с красотой.
Одна правда, без красоты протокол...
Одна красота, без правды поэтическая ложь.
Пьеса "в четырех актах и семи картинах" больше не существует. Есть пьеса "в четырех туманах и семнадцати настроениях".
Из актрис та считается выше, у которой меньше можно разобрать, что она бормочет себе под нос, и у которой более острыми углами выделяются локти и колени.
Наши музыкальные критики разделяются на две категории.
Одни знают.
Но так наполняют свои рецензии бемолями и диезами, словно писал фортепьянный настройщик!
Другие пишут интересно, иногда даже увлекательно.
Но, услыхав Шаляпина в "Демоне", уверены, что у него:
Высокий баритон.
У малограмотной страны малограмотная столица. Это естественно, логично и даже отрадно. Все-таки, значит, не совсем еще потеряла связь с родиной!
Никто никогда не видал первого представления ни одной новой, даже самой провалившейся пьесы, чтоб не вызывали автора.
Автора вызывают из любопытства:
Какой он из себя? Блондин, брюнет, седой, лысый?..
Из величайшего любопытства:
А может быть, он хромой, горбатый, какой-нибудь урод необыкновенный!..
Ругать всегда гораздо выгоднее, чем хвалить. Публика думает:
Ого! Какой однако! Должно быть, или видел он очень много, или очень ученый, или уж от природы такой умный, что ничем на него не угодишь!
Тогда как стоит похвалить и публика может сказать:
Эвона! В телячий восторг пришел! Ему палец покажи, а он и рад!
Что такое вдовы и жены в художественном творчестве их мужей? В литературе жена Достоевского это только "однофамилица Достоевского".
Жизнь страшная штука.
Вроде нависших скал на Военно-Грузинской дороге:
Пронеси, господи.
Может быть, самое лучшее пройти ее, зажмурясь.
