Лучше не больше, да лучше
В Петербурге есть Большой драматический театр (который им. Товстоногова), есть Малый драматический (который - Льва Додина). Лев Эренбург окрестил свой театр Небольшим драматическим. БДТ стал для него прототипом и антиподом. Вглядитесь в аббревиатуру: НеБДТ. В Петербурге спектакли Эренбурга сразу же сочли заметным явлением. В Москве почти не заметили. Сейчас НеБДТ привез в столицу свой спектакль "На дне". Стало ясно, что не заметили зря.
Детище Эренбурга действительно не БДТ. Типичный театр с обочины. Фриндж русской сцены. У жизни на обочине при всех неудобствах есть, однако, одно преимущество: там, в отличие от магистрали, можно не думать о правилах движения. Можно двигаться туда, а можно и сюда. Эренбург и двигается. И я давно не видела спектаклей, в которых так интересно было бы следить за ходом режиссерской мысли. Не соглашаться с нею порой. Сетовать, что отдельные загогулины надо бы подрисовать, а некоторые зигзаги миновать. О таких спектаклях принято говорить, разводя руками: "Очень неровный" тут тонкий и глубокий психологизм вдруг начинает отдавать сильным душком самодеятельности, и только ты обрадовался счастливой режиссерской находке, как вдруг с тоской видишь, что она гибнет под спудом других куда менее счастливых. Но он неровный еще и в другом смысле. Он щетинистый. Колюще-режущий. Бьющий по нервам. В общем, радикальный.
Его надо описывать долго. Его ведь и ставили долго чуть ли не три года. Тут каждая фраза звучит неожиданно. Все отношения персонажей переосмыслены. Некоторые персонажи убраны вовсе. Некоторые (полицейский Медведев) превращены в воздушное фу-фу, в мечту одной из обитательниц дна. Татарин и Кривой Зоб слиты воедино, причем роль этого двусоставного героя играет Татьяна Колганова, превращающаяся в финале из колченогого уродца в красивую женщину. О таких превращениях, о жизни настоящей, о своем Медведеве вообще грезит каждый герой этой юдоли скорби. Это конечно же спектакль не о социальном дне. Он о дне человеческом. О бездне падения, из которой каждому хочется выбраться. "Уж сколько их упало в эту бездну..." Много. В сущности, все.
Тут мужчины, включая Луку, беспробудно пьют (алкогольный угар и наркотическая ломка переданы с физиологической точностью: даром что ли постановщик является дипломированным медиком). А бабы, исключая прикованную к кровати Анну, беззастенчиво гуляют. Тут все оголяются духовно и физически. Тут нет злыдней (хозяин ночлежки Костылев ничуть не хуже Сатина или Барона и так же достоин жалости: шутка ли сказать, жена изменяет). Но и с праведниками как-то не задалось. Слова Луки главный и самый сильный ход спектакля изъяты у него и отданы разным персонажам. Каждый рано или поздно начинает вдруг увещевать, утешать себя и окружающих. У каждого есть момент просветления. Или точнее одушевления. Даже умирающая Анна, больная и телом и головой, выпадает вдруг из своей олигофренической прострации и начинает красиво и ясно говорить о небесном Иерусалиме.
При бьющей в глаза радикальности по отношению к тексту пьесы, всю дорогу не оставляет ощущение, что где-то ты это уже видел. Где-то. А где? Вдруг ясно понимаешь в "новой драме". Там тоже нет добрых и злых есть страдающие. Там несчастных маргиналов вихрь жизни несет, словно опавшие листья, иногда взмывая их к небесам. И вот, вероятно, сам того не сознавая, в героях "новой драмы" начала прошлого века Эренбург разглядел героев нынешней "новой драмы". Присущее первой ницшеанство заменил присущим второй релятивизмом. Ни одна блоха не плоха. Но ни одна и не хороша. Все черненькие, все прыгают. В обитателях горьковской ночлежки у Эренбурга явственно проступает новый тип героя, в котором наличие души не отрицается, но работа души не предполагается. Вот еще работа души! Скажите спасибо, что вообще живем и страдаем.
Персонажи спектакля как осколки стекла, лежащие посреди грязной лужи. Нет-нет, да и блеснет в них солнца луч. О том, что человек в отличие от осколка может и даже должен выбраться из лужи, современная сцена предпочитает не вспоминать. Но и луч солнца, преломленный стеклом, и грязь жизни в спектакле НеБДт воссоздают так умно, а порой и так пронзительно, что мировоззренческий (большой и драматический) изъян хочется им все же простить.
