Полный бобок

Театр был первым местом на земле, где человек вслух заговорил о смерти. Более того, осмелился ей противостоять. Маской он отпугивал смерть, игрой обманывал и отчасти неправедным путем, но внушал-таки зрителям иллюзию жизни вечной. Театр весь состоит из бытия, у него нет обратной, темной стороны. Здесь из разверстых ран течет клюквенный (вариант - свекольный) сок, а погибшие герои встают и выходят раскланиваться, натягивая костлявой старухе нос. Однако в текущем сезоне на столичных подмостках творится нечто совсем уж фантастическое. Мало того что тема смерти во всех ее видах - мирная кончина, убийство, суицид - откровенно доминирует среди режиссерских интересов и предпочтений, вдобавок персонажи, покинувшие, согласно сюжету, сей бренный мир, не считают более нужным уходить со сцены и, наплевав на мелкие условности, продолжают обретаться среди живых. Туда, откуда никто не возвращался, их теперь калачом не заманишь.

Репертуарная афиша Москвы сегодня пугающе напоминает коллективный некролог или список жертв неведомой катастрофы. "Смерть Тарелкина" - аж в трех сценических вариантах, один "Самоубийца" в Пушкинском, другой "Самоубийца" в РАМТе (премьера - 24 марта), "Случайная смерть анархиста" в "Сатире", "Мертвые души" в Театре Маяковского, еще одни "Мертвые души" (правда, под титулом "Похождение") через три недели грядут в "Табакерке". Наконец, "Рассказ о семи повешенных", которым порадовала публику та же "Табакерка"...

Названия бывают обманчивыми. Например, две невинные западные комедии - "Одолжите тенора!" (снова "Пушка") и антрепризный спектакль "Будьте здоровы, месье!" - обыгрывают чрезвычайно смешную ситуацию: труп в спальне. Привет вам от "№ 13". И хотя в обоих случаях "мертвец" оказывается преждевременно вычеркнутым из списков, но, как ни крути, пойдешь в театр за здравие, а насмотришься - за упокой.

Поток макабрического сознания раскупорил один из самых молодых и самых мрачных московских постановщиков Миндаугас Карбаускис. Сделал он это не сегодня, а пару лет назад, в виртуозном спектакле все той же "Табакерки" - "Когда я умирала". Режиссерский ход тогда полностью соответствовал духу и букве первоисточника, то есть фолкнеровского романа. На протяжении двух часов мы наблюдали за похоронной процессией, где вдовца и сирот сопровождала новопреставленная мать семейства в белом чепце, намертво пришитом к маленькой гробовой подушечке. Логика железная: покойница едет присутствовать на собственных похоронах. А как иначе? Без нее не состоится.

"Рассказ о семи повешенных" по Леониду Андрееву - тоже шедевр Карбаускиса. Здесь сердце у зрителя рвется на части (на семь частей), а когда в самом финале несчастные висельники вдруг возвращаются, весело, по-детски скатываясь с масленичной горки, зал встречает их минутой молчания.

В "Голой пионерке" Кирилла Серебренникова погибшие солдатики, ребята в исподнем и красных галстуках, на глазах у зрителей обживают райские кущи. Болтают ножками, забавляются, строят свои ангельские гимнастические пирамиды. И нимбы встают над стрижеными затылками... Нашумевшая премьера текущего сезона - "Господа Головлевы" в МХТ - тоже принадлежит Серебренникову. Здесь штопанные белой ниткой покойники, в том числе двое самоубийц, мальчик и девочка, разгуливают по сцене. Детей своих из поколения в поколение Головлевы не берегут, так что мертвецов в клане прибывает, а живых все меньше становится. Эта тема крайне важна для Серебренникова, и зияющему отсутствию он предпочитает наглядное присутствие. Посмотрите, скольких уморили.

В столь же громком "Гамлете" Юрия Бутусова бывший датский король, ныне Призрак, ведет активную жизнь, играет в бродячем театре и лично приходит составить компанию убиенному Полонию. Казненные Розенкранц и Гильденстерн сразу берут в руки по лопате и давай ударно трудиться в качестве могильщиков. По призванию, так сказать...

Да, и не забудем "Сны Родиона Романовича" ("Товарищество 814", постановка Павла Сафонова). Старуха-процентщица с топором, застрявшим между позвонками, лихо нарезает круги по сцене, а скончавшаяся при подозрительных обстоятельствах Марфа Петровна язвительным гоготом дразнит мужа своего... тьфу, вдовца своего - Свидригайлова...

Раньше покойники на сцене считались плохой приметой. "Где два покойника на сцене, там быть третьему наяву", - гласит древнее закулисное суеверие. Однако режиссерской поросли XXI века ни старые формы, ни старые законы не писаны. Молодняк со счету сбился, выставляя на обозрение вполне живенькие трупы и упорно стирая границу между теми, кто ЕЩЕ, и теми, кто УЖЕ. Мертвецы, надо отдать им должное, ведут себя пристойно, не спешат "заголиться и обнажиться", как кладбищенская тухлятина у Достоевского, не наводят на публику ужас, подобно восставшей из гроба Панночке, так что нагнетанием саспенса и хоррора повальную сценическую "некрофилию" объяснить не удастся. Тогда - в чем разгадка?

Версия первая, простая до неприличия. (Театр ведь вообще очень и очень прост.) Режиссеры тешат актерское тщеславие. Очередной "жмурик" не уходит в гримерку пить чай и считать минуты до поклонов, а мельтешит по сцене, снимая сливки зрительского интереса. Артист сейчас пошел капризный, сериально озабоченный, и если уж театр не может обеспечить его материально, так хоть бонусами в виде искусственно растянутой роли надо компенсировать...

Версия номер два, уже без шуток. Мы апеллируем к своим мертвецам, потому что живые недостаточно авторитетны. Так человек, который не уверен в ценности собственного мнения, через слово цитирует классиков...

А может, наоборот, в нашем виртуализированном мире, где модно быть вечно молодым и вечно здоровым, потерян не только пиетет перед смертью - потеряно даже ощущение ее реальности?

К чему московским театрам так упорно снятся покойники? О каких проблемах общества сигнализируют эти смертельные игры? За комментарием я обратилась к доктору психологии, директору Центра социологии образования РАО академику Владимиру Собкину.

Владимир Собкин: "Нам показывают убийства каждые 10 минут"

известия: Владимир Самуилович, что могут означать живые мертвецы, которые табунами бродят по нашим подмосткам?

Владимир Собкин: Если они не приходят ОТТУДА, а просто не уходят ТУДА, значит, уходить некуда. Нет другого мира, нет веры, нет предельных вопросов и предельных смыслов, которыми подводится итог жизни. В христианстве момент перехода от жизни к смерти очень важен. И, значит, очень важна граница. Если нет ощущения границы, то теряется и проблема ответственности за себя, за свою жизнь.

известия: Мне кажется, мы так часто видим смерть по телевизору, что она производит на нас все меньшее впечатление. И режиссеры стали обращаться с ней фамильярно...

Собкин: Статус смерти в человеческой культуре, конечно, изменился, но это произошло не сегодня. На этом держится весь двадцатый век.

Мои сотрудники подсчитали количество убийств на телеэкране, которые мы видим в течение часа. Получилось - порядка 7-8 убийств в час практически по любому каналу. В вечерние и ночные часы сцены насилия встречаются каждые шесть минут. Это абсолютно не отражает нормальное существование человека. Мы живем в шизофреническом мире. Массовость, стертость этих событий, когда одна смерть наворачивается на другую, приводит к девальвации индивидуального существования.

известия: И в том числе индивидуального НЕсуществования..

Собкин: Театр вроде бы более медленное искусство, но, видимо, и он уже догнал кино и телевидение. Это обидно, потому что теряется главное, что есть в театре, - глубина осмысления, катарсис.

Граница между жизнью и смертью еще не стерта окончательно. Смерть как репортаж, трансляция смерти в прямом эфире пока остаются невозможными. Хотя, когда рухнули башни-близнецы в Нью-Йорке, я делал доклад на большой конференции и сказал, что террористические акты уже режиссируются, как спектакли. Они рассчитаны на трансляцию в электронных СМИ. Понятно, что когда взорвется первый самолет и начнет рушиться первая башня, то спустя считанные минуты внизу появятся люди с камерами, и когда все уже готово, появится второй самолет... Может быть, это режет слух, но меня поразило, как сценично, как постановочно это было сделано...

известия: Вы психолог, а не психиатр, и странно было бы требовать от вас точного диагноза, но все-таки, на ваш взгляд, каково душевное состояние режиссеров, которые ставят спектакли про то, что некуда уходить?

Собкин: Ситуация, конечно, ненормальная. Но она в искусстве нормальной и не бывает. Я не уверен, что такие спектакли свидетельствуют о мрачном, трагическом миросозерцании нашей молодой режиссуры. Не исключено, что это форма оппозиции, реакция на нашу повальную псевдорелигиозность, когда только ленивый со свечкой не стоит. С другой стороны, ощущение безысходности в целом в обществе присутствует, и молодые ему особенно подвержены. Куда им стремиться? В светлое капиталистическое будущее?

известия: Понятно, что смерть - один из главных сюжетов мировой драматургии, спектакли о смерти ставились всегда. Однако минувший театральный сезон прошел под знаком любви. И вдруг - такой кувырок.

Собкин: Если вы вспомните Фрейда, то у него Эрос и Танатос, любовь и смерть, вещи нераздельные. Они движут человеком. Причем Эрос означает освоение нового, а Танатос - стремление к стабилизации. И может быть, то количество покойников на сцене, о котором вы рассказываете, выдает всего лишь нашу тоску по стабильности...