Выплыли

МХТ им. Чехова продолжает осваивать современную прозу. Вслед за Виктором Астафьевым, Людмилой Улицкой и Валентином Распутиным слово на прославленной сцене предоставили Владимиру Маканину.

Некогда хороший педагог, а ныне именитый режиссер Марина Брусникина нащупала золотую жилу - она занялась литературным театром. Занятие оказалось бесхитростным (артисты у Брусникиной не лицедеи, а добросовестные ретрансляторы текста) и рентабельным (спектакль по Астафьеву почти сразу удостоился Госпремии).

Если проделать мысленный эксперимент и представить, что таким же макаром, каким были прочитаны в недавней мхатовской премьере произведения Маканина, со сцены зазвучали бы "Мертвые души", метода Брусникиной сразу утратила бы все свое обаяние. И даже обнаружила бы некоторую абсурдность: зачем читать со сцены то, что уже не раз было талантливо сыграно. Но главная заповедь литературного театра нового образца - браться за тексты, которые еще не были представлены на сцене. Ну, во-первых, это удобно. Все достоинства, равно как и все недостатки этих текстов, в силу отсутствия какого бы то ни было театрального контекста неизбежно переносятся на их сценическое воплощение. Когда артисты Брусникиной прочитали со сцены очень хорошую повесть Виктора Астафьева "Пролетный гусь", получился очень хороший спектакль. Когда выпустили неплохую повесть Людмилы Улицкой "Сонечка", получился спектакль неплохой. Когда взялись за слабую и слезливую прозу Рубена Гонсалеса Гальего, получилось слабо и слезливо. Маканин - один из лучших русских писателей, поэтому и спектакль получился у Брусникиной... Правильно - одним из лучших.

Сила дара Маканина в его редкой способности переводить социальное в экзистенциальное, описывать проблемы человека эпохи развитого социализма как общечеловеческие. Специфический антураж советской поры для него несущественный, в общем, фон. В повести, давшей название всему спектаклю, - ее играют самой последней - совслужащему Игнатьеву изменяет смертельно больная жена, еще не знающая о своей обреченности. Внимательно вслушиваясь в маканинский текст, вдруг ясно понимаешь, что героев этой, как, впрочем, и других его повестей вполне можно представить в фильмах Бергмана с их въедливым душеведением, жутким ощущением быстротечности и бессмысленности жизни и стоицизмом, никогда не переходящим в оптимизм.

В новом спектакле Брусникиной голос Маканина не только не искажен театральными помехами, но и обретает легкое сценическое дыхание. Фона - социального или исторического - фактически нет: нейтральные костюмы (все больше монохромные свитера), стильная, но тоже нейтральная декорация, где под ногами у героев большая фотография типичной московской застройки. Такое безликое чтецкое пространство подходит далеко не всем, но Маканину подходит безусловно. Герой остается здесь один на один не с бытом (которого нет), а с бытием, и эта очная ставка сильное испытание для души. Всякая попытка "сыгрануть", эдак по-эстрадному представить характер героя в таком пространстве только портит все дело. Поэтому прекрасный характерный артист Павел Ващилин тут как-то неуместен: он из другого, лицедейского, спектакля. А вот сдержанный Валерий Трошин - в самый раз. Тут ведь действует принцип врачебной этики: не навреди, и Трошин не вредит тексту точнее других. Лишь ближе к концу спектакля, когда он, словно позабыв про врачебную этику, начинает вдруг играть своего Игнатьева с глубоким проникновением в образ, начинаешь тихо жалеть, что литературный театр Брусникиной так и не стал театром как таковым. В нем, конечно, куда больше опасных порогов и рек с быстрым течением, но зато всегда есть надежда выплыть из тихой чтецкой заводи в открытое и глубокое море.