Комплекс без Эдипа

Питерский фестиваль "Балтийский дом", устроивший в Москве выездную сессию с подзаголовком "Литовский акцент", закрылся "Царем Эдипом" Оскараса Коршуноваса. В эстетику знаменитого литовца наряду с артистами его вымуштрованной труппы изящно вписались Юозас Будрайтис и Регимантас Адомайтис.

У литовского театра есть два столпа - старый и новый. Эймунтас Някрошюс и Оскарас Коршуновас. Спектакль первого - "Песнь песней" - сыграли в начале фестиваля, спектакль второго - под занавес. Два этих сценических сочинения вдруг отчетливо обнаружили, как при очевидном сходстве основного художественного приема - пресловутой метафоричности - удивительно разнятся эти два художника.

Някрошюс творит театральный мир так, как творит его Демиург - величественно, с размахом и полным сознанием ответственности за все содеянное. Коршуновас - так, как творит ребенок: упиваясь собственной безграничной фантазией и не думая о последствиях. Любой спектакль Някрошюса - всегда вселенная. Каждый спектакль Коршуноваса - неизбежно аттракцион. У каждой метафоры Някрошюса - космический охват. У каждой придумки Коршуноваса - мальчишеский задор. В "Царе Эдипе" эта тайная особенность его сценического мира стала явной.

Главный образ спектакля - детская площадка с качелями-каруселями и металлическими конструкциями, в просторечье называемыми "лазалками". Здесь хор, состоящий из большеголовых карапузов, тянет к главному герою ручки и взывает помощи, но герой, хоть и носит поначалу костюм, сам то и дело залезает в песочницу. За корифея у этого хора - огромный плюшевый мишка. Именно с ним ведет Эдип сложные мировоззренческие диспуты, превращаясь по ходу дела из пиджачного управленца в облаченного в тунику царя, а из него - в нагого и несчастного изгоя. Большеголовые карапузы тоже, в свою очередь, превращаются - то в страхолюдных микки-маусов, то вообще в каких-то монстров. Но самую удивительную метаморфозу претерпел у Коршуноваса старец Тиресий, прозорливый слепец, первый указавший Эдипу, что убийца, которого тот так упорно ищет, он сам, Эдип, и есть. Тиресий похож в литовском спектакле на Пиноккио, только не из дерева, а из металла смастеренного. Пиноккио этот - я вам доложу - пострашнее любого Карабаса-Барабаса. Замогильным голосом он рассказывает герою жуткую правду, чтобы потом заодно с Креонтом буквально втоптать его в песок. В общем, это очень страшная история. Порой кажется, что ее вообще сочинил не Софокл, а мастер триллеров Стивен Кинг.

Но вот что удивительно. В пугающем, прихотливо изменчивом спектакле Коршуноваса (за этими прихотливыми метаморфозами не всегда и уследишь) нет решительно никакого трагизма. Ведь пьеса античного классика, вопреки распространенному заблуждению, совсем не о том, что от судьбы не уйдешь (на эту тему написано много других произведений, включая "Рабыню Изауру"). Она о величии Эдипа. О его решимости довести расследование до конца (мог бы и прекратить - он же царь), об умении сохранить человеческое достоинство даже в ситуации, когда боги решили явить непостижимость своих законов. Для Софокла Эдип - трагический герой, принявший на себя ответственность за невольно содеянное. Для Коршуноваса он всего лишь беспомощная жертва.

Мир враждебен человеку, а человек беспомощен перед миром, он мал, ничтожен, убог, он боится его, как ребенок боится темноты, - вот смысл этого спектакля Коршуноваса. А также других его спектаклей. А также абсурдистов и младодраматургов, которых Коршуновас ставит едва ли не талантливее всех в Европе. Но к Софоклу этот мир отношения не имеет. Он страшен, но не трагичен, ведь в детских песочницах трагедий не бывает. Для них нужен не только космический охват, для них, что важнее, нужен герой, который может стать с трагедией вровень. И у Софокла, и у Эсхила, и у Шекспира, и, кстати, у Някрошюса мир трагичен не потому, что плох, а потому, что в нем всегда есть человек, которому трагедия оказывается по плечу. Такой человек может оступиться, но он не может быть раздавлен, повержен в прах и с прахом смешен. В новой театральной реальности, выразителем и провозвестником которой стал Коршуновас, такого героя нет и быть не может.

Любимцы публики Будрайтис и Адомайтис очень выразительно сыграли у Коршуноваса Вестника и Жреца, но на фоне микки-маусов и злобного Пиноккио они все равно потерялись. Так же как потерялся на этом фоне сам Эдип. Страшное и изменчивое нечто (слово "боги" к этому нечто как-то не очень применимо) решило зачморить человека. И зачморило. Вот он валяется в песке, лишенный всякого величия. И его, конечно, жаль. Как жаль мишку - не того, который корифей, а того, который хороший: "Уронили мишку на пол,/ Оторвали мишке лапу". А за что уронили? Кто оторвал? Что может противопоставить безымянному нечто мишка? У него ведь нет ни воли, ни величия. Только страх перед миром. Только ужас пред лишенной смысла жизнью. Только плюшевая начинка да мягкое нутро.