Писатель Эрик-Эмманюэль Шмитт: "Я предпочел бы быть Аленом Делоном или Шарлоттой Ремплинг"

Один из самых популярных и издаваемых в мире французских писателей, драматург, чьи пьесы идут на сценах крупнейших театров мира, интеллектуал и эстет Эрик-Эмманюэль Шмитт приехал в Москву на книжную ярмарку Non/fiction. С автором пьес, в которых играли Ален Делон, Омар Шериф, Жан-Поль Бельмондо, а в России блистает Алиса Фрейндлих ("Оскар и Розовая дама" в Театре Ленсовета), встретилась обозреватель "Известий" Марина Давыдова.

известия: Я не так давно поймала себя на том, что читать современный non/fiction мне куда интереснее, чем современную беллетристику. А вам?

Эрик-Эмманюэль Шмитт: Читать - пожалуй, да. Сюжеты своих произведений я иногда брал из жизни, но едва ли не чаще - из трудов философов и историков. Но вот писать мне интереснее как раз художественные произведения. Ведь что такое философия? Мы же все ею занимаемся. Все задаем себе какие-то вопросы. Мы похожи на господина Журдена, который говорил прозой, не подозревая, что он говорит прозой. Просто не все умеют придавать этим философским размышлениям литературную форму. Я мог бы писать, конечно, эссе, но мне больше нравится облекать абстрактные идеи в плоть романа или пьесы, делать их доступными для людей. Для меня самый высокий пример философа-писателя - Софокл, который все время ставит нас в состояние судьи на мировоззренческом диспуте. Например, между Антигоной и Креоном.

известия: У нас сейчас очень популярны Пауло Коэльо и Дэн Браун. Они тоже очень любят обращаться к разнообразным философским течениям, переводят их в такой интеллектуальный кич...

Шмитт: (Радостно смеется). Спасибо за характеристику. Возьму на вооружение. Я вам так отвечу: мы все занимаемся философией, но не все занимаемся ею правильно. Я предпочитаю делиться с читателями своих произведений вопросами, а не давать ответы. Я полагаю, что вопросы нас объединяют, а ответы разъединяют. И еще я думаю, что писателю, задающему вопросы, сложнее впасть в кич, чем тому, кто на них отвечает.

известия: У вас есть цикл пьес, в котором каждая посвящена какой-то мировой религии - исламу, буддизму, христианству. Вы подходите ко всем религиям отстраненно или вопрос веры все же важен для вас?

Шмитт: Когда я пишу о религиях, как ни парадоксально, не всегда пишу о Боге. Любая религия для меня - одна из форм духовности. Я не задаюсь вопросом, справедлива она или нет. Я просто интересуюсь, какую роль она играет в человеческой жизни. На прошлой неделе я был в Египте по поводу выхода моей повести «Мсье Ибрагим и цветы Корана» и встречался там с совершенно разными людьми из разных слоев общества. Многие из них говорили: как вы, не мусульманин, посмели написать книгу об исламе и Коране? И я попытался объяснить им, что мое право написать о Коране как раз и обусловлено тем, что я не мусульманин. Я отношусь к нему как к сокровищнице человеческого духа. И тогда они стали мне хлопать. А ведь поначалу готовы были линчевать.

известия: У вас было много всяких увлечений. Вы, например, я знаю, собирались стать композитором. А артистом не пытались стать?

Шмитт: Ох, нет. Два месяца назад первый раз в своей жизни я вышел на сцену двухтысячного зала - в брюссельской филармонии я читал «Письма Моцарту». Читал так, словно Моцарт находится здесь, среди публики. А оркестр отвечал мне музыкально темой. Это было восхитительно. Мне так хлопали. Овация, полный успех. Но после этого успеха я два дня не мог встать из постели. Не для меня все эти удовольствия. Да и поздно уже начинать. Я, наверное, стал драматургом именно для того, чтобы не пользоваться своим телом, а пользоваться телами других людей. Вы знаете, я очень не люблю свое тело. Я считаю, что оно у меня какое-то чужое, совершенно на меня не похожее. Не нравится оно мне. Я предпочел бы быть Аленом Делоном или Шарлоттой Ремплинг. И, насколько мне известно, многие драматические авторы этим комплексом страдали. Ануй - совершенно точно. И еще Жан-Поль Сартр.

известия: Вы бы хотели, чтобы какую-нибудь из ваших пьес поставил выдающийся современный режиссер? Они ведь часто очень радикально обходятся с текстом драматурга. Или уж пусть лучше глумятся над классикой?

Шмитт: Пусть глумятся над классикой. Покойники ведь защитить себя уже не могут. Я однажды беседовал с великим режиссером Роже Планшоном - он, как и я, из Лиона, и мы очень уважаем друг друга. Это было давно, в самом начале моей карьеры. И Планшон сказал мне: "Эрик, вы слишком подробные ремарки делаете; вообще начиная с Беккета драматические авторы стали давать очень подробные указания, как их ставить". Я ответил: "Естественно, потому что нам от вас необходимо как-то защищаться". Он: "Но вы хоть понимаете, что ваше воображение как режиссера слабее, чем ваше воображение как драматурга, ваши драматургические мысли сильнее ваших театральных указаний". Я намотал это на ус и с тех пор стараюсь делать поменьше ремарок. Но все же я считаю: как бы ни был талантлив режиссер, он должен не ставить текст себе в услужение, а сам ему служить.

известия: Режиссеры бы с вами не согласились.

Шмитт: Вот пусть сами и пишут.

известия: Они и пишут, только другим - сценическим - языком.

Шмитт: А Шекспир все равно сопротивляется.

известия: Шекспир как раз уже давно не сопротивляется. Сдался.

Шмитт: Ну, хорошо, хорошо. Я тоже сдался.