"Я тебя выпорю, хоть ты и моя бабушка"

На фестиваль "Новая драма" привезли спектакль "Жасмин" Рижского театра русской драмы по пьесе Инги Абеле. Поставила его Галина Полищук. Она, как гласит буклет фестиваля, "режиссер с авангардистской репутацией".

На этот спектакль нужно водить студентов-режиссеров. Жаль, что его показали лишь единожды. "Жасмин" - прекрасное пособие на тему "Как режиссеру не попасть впросак, желая показаться ну очень современным": не стоит использовать эстетику садо-мазо; не надо дочери и матери целоваться в губы, намекая на инцест; негоже устанавливать на сцене унитаз - видали. И мочеиспускание на подмостках тоже былого успеха не принесет. И с помощью мата давно уже лавров не сыщешь, тем более - такого неуклюжего и с акцентом. Да и без использования видео можно обойтись - к слову, когда в конце прошлого века знаменитый немецкий режиссер Томас Остермайер возглавил театр "Шаубюне", он запретил использование кинокадров на сцене как закоченелый штамп. В общем, "Жасмин" - яркий пример того, как режиссер, всеми силами стараясь убежать от традиционного театра, попадает в плен самых незатейливых современных штампов.

Над героями висит экран, на нем показывают советские плакаты, в лозунги внедрены современные словечки. Кстати, экран с иллюстрациями тоже относится к традиционному набору приемов нетрадиционного театра. На этом экранчике много чего происходит, ну да бог с ним. Все равно это смешение кадров подчинено одному закону - "режиссеру так угодно было".

Угадать по спектаклю, какова на самом деле пьеса Инги Абеле, решительно невозможно. Режиссер считает, что "Жасмин" написан в стиле "околочеховской драматургии", но ставит этот текст резко, кричаще. Все жестокости пьесы умилительно невинны, словно ее написал "маркиз де Садик". Главная героиня в ужасе от того, что с удовольствием ударила "тяпкой по бабочке". Она же угрожает старушке: "Я выпорю тебя, хоть ты и моя бабушка". Мат, туалетные истории, секс на сцене и садистские порывы выглядят нелепо: кажется, интеллигентные люди отважились показать, как живут "на дне", но внутренне стыдятся того, что вытворяют их герои. Быть может, тому виной несовпадение стилей пьесы и постановки.

По сцене все время слоняется призрак - зловеще-грустный молодой человек - это, наверное, бродячий символ насилия, а также не уходящего прошлого: призрак, кажется, в нацистской форме. Есть помешанная бабушка, которая путает прошлое с настоящим, видит покойников. Она - тоже проводница всего инфернального. Имеется и жестокий музыкант, и странная мать главной героини, которая может сказать, например, такую фразу: "Грудь изменила нам жизнь". Кстати, мама непроста: она в Бразилии глотала шпаги, чем и привлекла порочного музыканта. Впрочем, вполне возможно, что все совсем не так, ведь даже простейшие детали сюжета в этом таинственном спектакле понять почти невозможно.

Неловко, но придется в сотый раз повторить прописную истину: даже "авангардистскую репутацию" легко испортить, если забыть, что сцены надо связывать, мизансцены - выстраивать, а мешанина и сложность - далеко не одно и то же.