Труп, что ты в саду зарыл, взошел?

На Новой сцене Большого театра в рамках "Российско-германских культурных встреч" выступил "Ансамбль Модерн" из Франкфурта-на-Майне. Режиссер и композитор - Хайнер Геббельс, один из лидеров Новой музыки, дизайнер по свету - Жан Кальман, лауреат премии Лоуренса Оливье. Спектакль-концерт "Черное на Белом" с успехом показали почти по всех европейских столицах. Обозреватель "Известий" убедился, что успех этот неслучаен.

"Разъять" это действо не смог бы даже пушкинский Сальери. Все едино и неделимо: голос немецкого драматурга и писателя Хайнера Мюллера (запись сделана незадолго до его смерти); оркестранты-актеры, что бродят по подмосткам, играют на духовых и струнных, порой вступая в музыкальную схватку; меняющие очертания тени на белом полотне - саксофон, арфа, фигуры музыкантов.

Какофония венчается гармонией, которая наступает лишь на мгновение. И вновь все распадается: музыканты, выстроившись в две шеренги, атакуют друг друга из духовых и струнных. В музыку вступают вой ветра и сирен, шепоты и крики. Кажется, что ветер с одышкой, музыка заикается, а резкие звуки скрипок похожи на короткие выстрелы.

Существа, что бродят в этом пространстве, безлики и безымянны. Они здесь только для того, чтобы играла музыка и звучали слова: в рассказе Эдгара По, который актеры читают на разных языках, речь идет о чуме, о последних днях и о встрече с тенью, в словах которой можно расслышать "памятные нам голоса многих тысяч ушедших друзей". В этом спектакле можно только расслышать голоса и прислушаться к музыке, которая не отрицает человека, не обрушивается на него (уж чего-чего, а пафоса здесь нет и в помине), а просто не учитывает его переживания, страсти и привычки, не учитывает его самого.

Спектакль этот не о смерти, а об исчезновении: здесь нет и оттенка трагизма, лишь ясное понимание, что от человека в лучшем случае останется только голос на пленке (вот Хайнер Мюллер, хрипя, читает рассказ Эдгара По, сбивается, с досадой произносит: "Дерьмо!" - и начинает вновь) и написанные им слова. А чуть позже вступит в свои права музыка и сотрет даже эти следы.

Что же остается? Вскипятить крохотный чайник, сесть подле и, не смущаясь его неприятным свистом и обыденной струйкой пара, сыграть на флейте.

В глубине сцены - белое полотно в черных проемах. В эти проемы уходят персонажи: единственное, что отличает одного от другого, - это "приписанность" к определенному инструменту, типу звучания.

Вот женщина весело спрашивает: "Труп, что ты в саду зарыл, взошел? Зазеленел уже? Зацвел?". Какое уж тут воскресение, Новый Завет со словами о зерне, что, "падши в землю", умирает, чтобы "принести много плода". Об этом можно вспомнить только из духа противоречия тому, что видишь на сцене. Логичнее вспомнить иное: сначала Ницше подметил, что умер Бог, потом Ролан Барт констатировал, что умер еще и автор. Хайнер Геббельс создает свои произведения, словно решив подтвердить справедливость этих высказываний: Творца в религиозном смысле, как и творца-художника, больше нет - есть лишь тот, кто по мере сил пытается констатировать эти потери.