Человек нам надоел

В Театральном центре "На Страстном" режиссер Елена Невежина с молодыми актерами представила спектакль "Страх мыльного пузыря", посвященный детским страхам и комплексам.

"Страх мыльного пузыря" начинается с того, что зрителям добавляют еще один страх к уже имеющимся. "Для нас будет сложно, если вы уйдете без объяснения причин", - предупреждает перед спектаклем режиссер. Уходишь - объясняйся. Но Невежина, которая в этом спектакле перевоплотилась в психолога, проводящего открытый урок, хотела одного: чтобы между актерами и залом установились отношения доверительные, четвертая стена разбилась вдребезги, и мы бы заглянули прямо в души играющих перед нами людей. Без доверительных отношений тут нельзя - актеры рассказывают о страхах и комплексах, тайных желаниях и несбывшихся мечтах. Они говорят об этом так искренно, так нежно, словно это они сами любили в детстве какую-то курицу, которая потом скончалась, смотрели фильм, где зверски убивают слона, а потом долго страдали, вспоминая это. Актерское мастерство здесь таково, что грань между персонажем и актером стирается, между театром и жизнью - тоже.

Актеры сидят на стульях. Режиссер - в зале, среди зрителей. Он знакомит персонажей друг с другом - тут и нелепая поэтесса, которая если и дышит, то только духами и туманами, и немногословный бука, работающий дворником, и преуспевающий яппи, и истеричная, с ощутимым подпольем девушка - словом, кого тут только нет. Широкий спектр индивидуальностей. И у каждой, понятное дело, свое прошлое, своя боль. Психолог провоцирует их на откровенность, а они, проговаривая свои страхи, освобождаются от них.

В театре всегда кто-то подглядывает, а кто-то занимается душевным стриптизом. В спектакле Невежиной это свойство театра доведено до крайности: мы находимся в вуайеристско-эксгибиционистском пространстве. И когда актеры-персонажи предлагают нам обозреть свои-чужие душевные ландшафты - вот детское воспоминание, как папа пил, мама страдала, а я сидел в кроватке и все понимал; вот комплекс неполноценности - видите какой; вот дискомфорт от детской клички, которая, может быть, была справедлива, а не дай бог, верна и сейчас, - испытываешь интерес, который трудно не испытывать к другим людям. С другой стороны, вспоминаешь простую фразу Ницше: "Человек нам надоел". Когда в современном театре так усиливается интерес к мелочам и подробностям человеческой жизни, от спектакля, поставленного в этом русле, ждешь перевода всех этих проблем на несредний художественный уровень. Тут мы упираемся в главную проблему - и не только этой постановки: тексты. Да, люди, которых изображают актеры, что называется, "средние". Этим можно оправдать, мягко говоря, неизощренность их монологов и то, что саморефлексия сводится либо к рассказыванию нехитрых историй, либо к более или менее интересной истерике.

Спектакль построен на рискованном балансе между психологическим семинаром и художественным произведением, и семинар нередко побеждает. И тогда мастерство можно воспринять как его отсутствие, а достоинства спектакля - искренность актеров, их готовность расплакаться, что называется, "как в жизни" - как недостатки. Актеры говорят невыверенные, неточные фразы, запинаются, что-то активно припоминают, делают неоправданные паузы. От этого возникает иллюзия, что текст рождается на твоих глазах, а с другой стороны - ощущение необязательности и нецельности. Остается впечатление, что ты поприсутствовал на открытой репетиции. Скоро дело сладится, и между героями возникнет конфликт, а импровизация будет основана не на растерянности актеров, которая порой чувствуется, а на твердом знании внутренней партитуры, которое позволяет вращаться и прыгать, как душе угодно, начинать новые темы, провоцировать партнеров. И станут событием и внезапные объятия актеров, и запуск бумажных самолетиков в зал, и звук лопающихся шаров. Возможностей у этого зрелища - пруд пруди, оно может окрепнуть.