Немцы открыли дачный сезон

На берлинском фестивале Тheatertreffen показали спектакль по пьесе Максима Горького "Дачники" театра "Schauspielhaus Dusseldorf". Кстати, в этом году исполняется сто лет с момента премьеры этой пьесы в театре Веры Комиссаржевской.

Лев Толстой говорил, что в произведениях Горького - "вселенский собор умников". В дюссельдорфском театре приняли это суждение как рекомендацию, и на Тheatertreffen приехал спектакль-диспут. Спектакль идет почти три часа, и все это время "Серджеи, Магии Лвовны, Варьи" (немецкие актеры с трудом выговаривают эти имена) и другие персонажи выясняют отношения, умничают, занудничают.

Но интеллектуальная озабоченность персонажей, их упоительное словоизвержение мучают, слава богу, только их, зритель же частенько хохочет. А ведь нередко бывает, что тоскливую пьесу про тоскующих полуинтеллектуалов смотреть просто тошно. Здесь же превосходно соблюдена дистанция между скучающими героями и изображающими их актерами.

С текстом режиссер Юрген Гош обошелся очень бережно, не стал ни деконструировать, ни актуализировать. Словом, не проявил никакого режиссерского нарциссизма. Лишь одна декорационная деталь привлекает внимание: на белом фоне в начале спектакля проявляется черный квадратный проем, и мы видим крону поваленного дерева. По мере движения спектакля к финалу этот проем "проползает" по глубине сцены, обнажая сначала густую крону, потом - редеющие ветви и в конце - голый ствол поваленной сосны. Сквозь проем слышны разнообразные звуки: раздается песня о "семиструнной подруге" с акцентом очаровательным; чуть позже сцену рассекает адский вопль - это неудачно попытался покончить с собой пожилой влюбленный; слышны сладострастные вопли, к сожалению, анонимные - кто их испускает, понять трудно, столько в этом спектакле желающих сблизиться.

Не обошлось без псевдорусской, самоварно-водочной эстетики, которой Юрген Гош не злоупотребил, но все же использовал: в финале на сцене бутылок намного больше, чем людей, а мужики ревут - "во-дка!"; русских песен немерено, есть балалайка, есть гармонь; танцы безумны - наверное, так среднестатистический немец представляет себе русский разгул. Словом, есть в этом спектакле что-то от русского паноптикума, но его создание, конечно, не могло быть целью режиссера: никто не станет почти три часа наблюдать за экзотическими существами, если не сможет сопрягать их жизни со своей. Но, с другой стороны, должен же грамотный режиссер отдать дань каким-то зрительским ожиданиям. И даже штампам. Есть и западноевропейские ассоциации, не предусмотренные Горьким: напившийся Басов говорит жене: "Смотри, около дерева - Вильгельм Телль!" Конечно, легкий импровиз присутствует: например, когда Суслов говорит, что видел во сне огромных слонов-пидарасов, а потом вел с ними интересную дискуссию о fast-food.

Социальный смысл пьесы современному режиссеру, если он нормален, а тем более если живет не в России, интересен быть не может. (На сцену театра Комиссаржевской в 1904 году Максима Горького вызывали много раз, раздавались крики: "Спасибо, товарищ! Ура! Долой мещан!") Юрген Гош выуживает из пьесы внегеографический и вневременной смысл, выводя на сцену многообразных представителей скучающего человечества. А скучают здесь профессионально, не жалея фантазии, не жалея красок. Вот Басов (Томас Даннеман) забойно поет песню Высоцкого, орет "Жираф большой, ему видней", вот совершенно очумевший от скуки старик сам с собой играет в невидимый бадминтон. Кажется, что на сцене все время вечер. И душно.

Все герои отвратны. Прав был Немирович-Данченко (которому, кстати, эта пьеса категорически не нравилась), когда упрекал Горького, что тот не любит героев "Дачников". И труппа из Дюссельдорфа не питает к ним симпатий. Когда эти дачники нелепо копошатся, философствуя, когда снова начинают петь или играть - кто на гармони, кто на гармошке, кто на балалайке, кто на гитаре, - хочется, чтобы кто-то явился и вымел веником всю эту катавасию. Весть о трагедии, в которой виновен инженер Суслов (Бернд Граверт), должна была разворошить этот муравейник, что и происходит в пьесе. Но не в спектакле.

Это, быть может, единственный промах режиссера Юргена Гоша -драмы в этом сонном царстве невозможны. Ну, погибли двое рабочих. Ну, нальем и выпьем. А громовую значимость этого события, взаимосвязь бессмысленной скуки и несчастья, которое случилось где-то далеко, вряд ли стоило ретушировать.

Хотя это, конечно, концепция: у Горького финал мощный и пафосный, и есть фигура, открыто противостоящая скучающим дачникам, - Варвара Михайловна (Констанце Беккер). В спектакле Гоша - все равны, все безнадежны, и пафосные речи Варвары Михайловны кажутся столь же убогими, как и тоскливое постанывание других персонажей.

На сцене царит то, что можно с небольшой натяжкой назвать приметами "чеховского спектакля": беспорывность, вялость даже в самые страстные мгновения, дряхлость, охватившая почти всех, от мала до велика. И никакой надежды на кульминацию.