Он изменил родине, жена изменила ему

На фестивале Тheatertreffen в Берлине показали спектакль "We are camera" гамбургского Thalia Theater. Поставил его молодой и популярный в Германии режиссер Армин Петрас.

На афише написано: "Постановка Армина Петраса, пьеса Фрица Катера". Это одно лицо - Армин Петрас становится Фрицем Катером, когда пишет пьесы. Петрас, который для немцев остается, как и Франк Касторф, "режиссером с Востока", этим спектаклем завершил свою драматургическую трилогию "Родина". Режиссер в этой постановке, как и в двух предыдущих, пытается отыскать родину восточных немцев, жизнь которых после падения стены изменилась гораздо круче, чем у немцев западных. Кстати, когда Армину Петрасу было шесть лет, его родители, благополучно жившие в Западной Германии, неожиданно эмигрировали в ГДР. Петрас уверяет, что родители до сих пор не сообщают причин эмиграции. Быть может, "We are camera" - попытка ответа на этот вопрос.

Первая пьеса Катера-Петраса - о боксере, который эмигрировал в Западную Германию, а после падения стены вернулся в город, где родился и вырос, чтобы посмотреть, "что осталось от родины". Во второй пьесе "Время любить - время умирать" Петрас рассказывал о жизни подростков во времена Эрика Хонеккера. И финал трилогии - "Wе are camera" - пьеса о шпионе, который, живя в Западной Германии и работая в секретной лаборатории, похищает ценные сведения и передает их в Германию Восточную, куда потом и эмигрирует с семьей. Но постановка Петраса - не детектив, хотя здесь на пять действующих лиц два шпиона.

Немецкий театр очень "социально озабочен", можно сказать, даже политизирован. Спектакль Армина Петраса показывает, что художественность и публицистика могут прекрасно соседствовать, что общественный пафос режиссера не мешает театральной поэзии.

Новогодний вечер 1969 года. Семья ученого по имени Эрнст (то, что он шпион, знают лишь те, кто прочел программку) встречает Новый год в Финляндии. Всем весело. Но предстоят сюрпризы: признание ученого (Петер Мольтцен), истерика и измена его жены Паулы (Натали Силиг) и много другое. А пока - каток, снежки, смех.

Центр сцены - номер в отеле, справа - холст, слева - нагромождение белой пластмассы. На белом будут поскальзываться (каток), там будут хоронить (кладбище), там же подерутся два шпиона (холл гостиницы).

Камера "транслирует" все происходящее на холст, порой укрупняет предметы и лица, иногда заставляет героев застыть в паузе. (Без кино редко обходится немецкий спектакль, и это давно уже не дань моде, а просто инструмент воздействия на публику.) Порой камеру направляют на стол, и на холсте отображается игрушка или рисунок.

Мы путешествуем из года в год или - еще круче - из шестидесятых в восьмидесятые и обратно. Почти в самом начале спектакля зритель уже знает, что Эрнст уедет в ГДР, где сопьется и умрет. Но спектакль вновь возвращает нас в новогодний вечер 1969 года, который, так сказать, является стартовой площадкой для машины времени. Ностальгия, как при просмотре старых советских фильмов: какие-то невыносимо благодушные ритмы, искусственный снежок, которым перебрасывается семейство, неостановимый, звонкий смех. И вновь - время вперед: дети ученого Соня и Мирко (в руках у него рыба) сообщают: "Папа умер, а рыба - жива".

Потом Эрнст, который в прошлой сцене объявлен покойником, будет целовать свою жену, и оба с нетерпением станут ждать, когда же уснут дети. Но зритель знает, как и чем закончится эта жизнь, и поэтому все ее мелочи, все банальности воспринимаются иначе. Кстати, о банальности. Когда Эрнст уедет на Восток, когда испытает недоверие восточногерманских властей - мол, кто тебя знает, за кем ты сейчас шпионишь, - когда поймет, на какую систему он работал, то вдруг заговорит от имени аргонавта Ясона. Жена: "У тебя была банальная жизнь, и не надо сейчас устраивать греческую трагедию". Этот упрек, в каком-то смысле уместный по отношению к Эрнсту, высвечивает стилистику спектакля Армина Петраса: "мещанская драма" не ссорится с трагедией.

Банальные жесты банальной жизни здесь становятся важными. И убогий свитер ученого, и фраза Микро "У меня был хомяк, его звали Ромео", и кровать, в которую Эрнст и Паула укладывают своих детей. Всему этому, благодаря изощренной композиции пьесы и присутствию в спектакле камеры, которая тут же, на белом холсте делает настоящее прошлым, придана ценность ускользающей, уже ушедшей жизни. Этот смешной человечек имеет право апеллировать к греческой трагедии. Катастрофа не в том, что его посадят в тюрьму, что он там умрет. А в том, что он попал в ситуацию, когда перед всеми виновен: перед Западом и перед Востоком, перед женой и перед детьми, которых уволок бог знает куда, перед собой, потому что запутался насмерть. Он много лет рисковал жизнью из-за какого-то фантома: страны, которой больше нет.

Армин Петрас, на протяжении спектакля обозначавший время действия - на заднем плане висело электронное табло, что показывало год, часы и минуты, - перестает это делать, когда Эрнст попадает в тюрьму. До падения стены Эрнст мог сесть в тюрьму как западногерманский шпион, после - как восточногерманский. Словом, куда ни пойди - виновен, как герой "Процесса" Кафки. И долг любой власти - оградить общество от Эрнста, а долг самого Эрнста - умереть.

В тюрьму к нему приходит дочь, он очень рад. На экране в это время карандаш рисует огромную черную кривую: кардиограмма. Сердце бьется чаще, черные линии бегут быстрей, "перебивают" друг друга. Скоро лист становится черным.