"В Сталинграде Бога нет"

Санкт-Петербургский ТЮЗ имени А. Брянцева показал в Москве спектакль "Рождество 1942 года, или Письма о Волге", поставленный по письмам немецких солдат и офицеров, оказавшихся в окружении под Сталинградом. Письма эти попали в гитлеровскую Германию, когда битва была проиграна. Если подумать о какой-нибудь давней-давней войне, когда один народ коварно напал на другой, вел войну с беспримерной жестокостью, то скорее всего не станешь разбираться: кто был прав, кто виноват, кто был героем, кто - жертвой. Взгляд будет отстраненным, не замутненным ни моральной оценкой, ни близостью к этим так давно погибшим людям. Но когда со сцены актер, играющий немецкого солдата, с отчаянием восклицает: "Мы пропали, кругом русские!" - конечно, отстраненность зрителя невозможна. Материал работает на актеров и режиссера, поскольку идея создать спектакль по последним письмам немецких солдат и офицеров, окруженных при Сталинграде, - превосходна. Такая провокация не нуждается в серьезной эстетической помощи - чем проще будет постановка, тем яснее проступят документы, по которым она сделана. Спектакль "Рождество 1942 года" так и поставлен - общественное его значение несравнимо с художественным. На сцене шесть актеров, которые становясь в полукруг, играют - кто на скрипке, кто на балалайке, кто на гармошке, пока один из них читает письмо солдата или офицера, осознавшего, что все кончено, что "Гитлер нас предал", и - "прощай, дорогая Марта!" Они празднуют Рождество на Волге, наряжают елку, служат мессу. Кто-то не может спать третью ночь, вспоминая убитого им русского танкиста, кто-то курит, кто-то (судя по всему, садовник) восхищается русской землей - в буквальном значении этого слова. Мне кажется, если бы режиссура была аскетичней, а актеры играли с меньшим надрывом, впечатление было бы еще более сильным: излишне в полудокументальном спектакле на столь болевую тему рвать страсти в клочья и иллюстрировать письма. И хоть это в спектакле сведено к минимуму, все равно, когда офицеры разливают шампанское в кульки из свернутых белых листов или же когда немцы вдруг играют советские военные песни, понимаешь, сколько мастерства нужно постановщику, чтобы иметь право на наивную режиссуру. Самое сильное воздействие оказывают незначительные детали. Кто-то осведомляется о своей любимой кошке, кто-то проигрывает в карты рояль, что находится у него дома где-то в немецкой провинции, кто-то пишет: "Мои носки совсем разорвались, никак не могу избавиться от кашля". Гришковец в спектакле "Одновременно" рассказывал, как для него усложнился образ Второй мировой войны, когда он увидел ботинки убитого немецкого сержанта и понял, что тот завязывал шнурки точно так же, как и он. Все "мелочи жизни", которыми наполнен спектакль, служат этой задаче: дать нам различить в безликой толпе немецких солдат отдельные голоса. И когда звучат с пафосом слова о "героизме", о "самопожертвовании", думаешь о том, как легко эти слова служат тому, кто их завербовал. Не так давно в Москве показали премьеру спектакля по пьесе Сорокина "Свадебное путешествие", где Андрей Смоляков играл потомка нациста, терзаемого чувством вины. Владимир Сорокин, по его словам, "хотел заглянуть в глаза существу по имени вина поколения". Забавно, что русский писатель захотел "вглядеться в глаза" вине чужого народа. В спектакле режиссера Ивана Латышева предлагают вглядеться в человеческую сущность тех, кто погиб или был взят в плен под Сталинградом. Чужой исторической виной здесь, слава Богу, не озабочены. Так же, как, например, в немецком театре не переживают за историческую вину русских. У них своих забот достаточно. В этом смысле спектакль Латышева, поставленный несколько лет назад, симптоматичен - он находится в русле необходимых попыток десакрализовать прошлое, разбить устоявшиеся клише. Понятно, почему выбраны такие сентиментальные письма, почему в спектакле нет ни одного преданного Гитлеру человека, ни одного ярого нациста, никого, кто бы желал убивать. Эта однобокость неизбежна, когда хочешь положить на чашу весов мнение, расходящееся с общепринятым. Хотя, конечно, авторы именно этих сентиментальных писем шли на Восток, полагая, что попадают в землю недочеловеков, что позволено здесь все. Но нацистские марши звучат лишь в начале спектакля, а потом - ни свастик, ни вздернутых рук, ни риторики национал-социализма. Только прощание.