Ангелов мы не услышали

На фестиваль "Золотая маска" приехал один из лучших театров страны - Академический малый драматический театр - Театр Европы под руководством Льва Додина. На сцене ТЮЗа представили спектакль "Дядя Ваня", ставший бесспорным лидером прошлого театрального сезона в Питере. Спектакль выдвинут на премию в четырех номинациях. Елена Андреевна опьянела. Самозабвенно играет на столе, как на фортепиано. Стол заставлен склянками, баночками с лекарствами мужа - он болен, стар и сварлив. Ее руки скользят мимо пузырьков с настойками. Вдруг она сметает всю эту аптечку и плачет. Секунду спустя, не переставая плакать, она восстанавливает порядок и удаляется. Все останется по-прежнему. Кажется, вокруг усадьбы Серебрякова - бескрайний, безлюдный простор, и безбрежное пространство лишает судьбы людей четких контуров, не дает никакого шанса на моменты кульминаций - ни любви не получится, ни убийства, ни самоубийства. В неторопливом ритме, в полутьме померкнут все порывы, умолкнут все желания. Спектакль нетороплив, как могучая река, и здесь важно все: и что плывет на поверхности воды, и что лежит на дне - и как, решив покончить с собой, утирает нос дядя Ваня (Сергей Курышев); и как распускает волосы Соня (Елена Калинина), зная, что, быть может, это единственное ее оружие в борьбе на Астрова; как устало переглядываются Телегин (Александр Завьялов) и старая няня (Нина Семенова), когда дядя Ваня вновь заводит свои унылые речи; как Астров хозяйским взглядом потертого уже, но опытного обольстителя оглядывает Елену Андреевну (Ксения Раппопорт); как, помирившись, пожимают друг другу руки Соня и жена профессора Серебрякова - в этом и желание мира, и продолжение необъявленной войны, и хитрый тактический ход в изменившийся ситуации - они ведь теперь соперницы. Мелочи, из которых спектакль соткан, можно описывать бесконечно. И великолепную игру Петра Семака, Сергея Курышева и Ксении Раппопорт. Вообще-то, почти о каждом актере, играющем в этом спектакле, можно написать отдельную зарисовку. В спектакле ощутим покой режиссера, который давно уже заслужил право безыскусственно и просто говорить о самых важных вещах. И нехороший покой - невозмутимость основ жизни героев спектакля, как бы они ни пытались окунуться в адюльтеры, подстрелить кого-то, отравиться морфием. Атмосфера создается звуками, (шаги, стук ложечки о дно чашки, тихий звон посуды, которую ставят на стол) интонациями героев, "перепалками" жестов, зарифмованными движениями. Если представить, что спектакль идет на чужом языке, все останется понятным, и лишь отчетливей выступит главный герой - вялое, тихое, течение жизни, лишенной ясных контуров. Аморфность русской жизни заметнее всего на мужчинах: они то рыдают, то безуспешно покушаются на самоубийство, то столь же безуспешно соблазняют женщин, то устраивают пьяные истерики. В большинстве постановок "Дяди Вани" Астров - единственный луч света. О первом исполнителе роли Астрова - Станиславском писали, что "в нем еще смутно, но уже угадывался человек будущего". Астров в исполнении Петра Семака - не рьяный фанатик, а человек, в котором фанатизм тихо тлеет. В спектакле МДТ все равны - и Астров, и дядя Ваня, и разорившийся помещик Телегин. "Человек будущего" здесь столь же пошл и усреднен, как все. Кстати, это еще одна отличительная черта "Дяди Вани" Льва Додина - здесь ощутим "потолок" каждого персонажа, та планка, выше которой, как ни прыгай, не окажешься. Когда Астров (Петр Семак) показывает Елене Андреевне (Ксения Раппопорт) карты лесов, очевидно, что одержим он совсем не стремлением сохранить природу, а гораздо более земными заботами. И Елена Андреевна для него - не часть природы, которую он хочет защитить, а женщина, которую он хочет. Правда, как-то вяло - ритм спектакля обязывает. А ближе к финалу, уверяя Елену Андреевну, что она все равно рано или поздно мужу изменит, Астров скажет: "Так лучше уж здесь, на лоне природы…" И, кажется, он проглотил матерное слово. Превосходна любовная сцена Астрова и жены Серебрякова. Хотя, скорее, предлюбовная - здесь ведь все построено на безрезультатных порывах, и неслучайно муж Елены Андреевны перед отъездом советует неудавшемуся любовнику своей жены - "Дело надо делать!". Астров говорит ей о лесе, она - о другой женщине, которая его любит, а их тела стремятся к своему сюжету: Елена Андреевна то сядет подле Астрова, то нервно закинет дрожащую ногу на ногу, то скажет: "Перестаньте бывать здесь!", а глазами - "Подойдите". Астров говорит про ее ароматные волосы, и она тут же прикасается к ним, словно впервые, под его взглядом, их ощутила. А в финале, когда они расстанутся, Астров по-русски трижды расцелует ее, перекрестит и пожмет руку. Вот и вся любовь. На героев спектакля можно было бы смотреть отстранено, не сопрягая их жизни со своей, если бы не юмор, которым пронизана постановка. "Чему посмеешься - тому и послужишь": чем больше в этом спектакле сцен, вызывающих смех, тем сильнее ощущение, что дистанция между залом и сценой - иллюзорна. Комизм - в сочетании конкретных стремлений персонажей и их возвышенных монологов, в раскрытой Додиным простой житейской основе пьесы, где влюбляются, попадают впросак, где каждый смешон и в чем-то нелеп. И, отдавая должное философии пьесы, и тому, что называется "чеховским настроением" (всего этого в спектакле с избытком), невольно вспоминаешь, как Лев Толстой пересказал сюжет "Дяди Вани": два мужика пристают к чужой жене вместо того, чтобы сходить к скотнице. Эти два уровня органично сплетены в спектакле Додина, и высокая тоска неотрывна от почти мелодраматических, а порой почти водевильных моментов. И, когда в финале стога сена, что возвышаются над сценой, чинно осядут подле Сони и дяди Вани, чувствуешь, что в этом не только метафора режиссера, (которую разгадывай - не хочу), но и его любовь к этому сену, к грозе, что прошла недавно, ко всем комичным и не очень ситуациям жизни. И все закончится, как и должно - свеча, бормотанье дяди Вани, звук гитары, щелканье счетов, слова Сони о "небе в алмазах". И дядя Ваня посмотрит на Соню так, будто уже слышит об ангелах и небе в сотый раз - из книг, со сцены, от людей близких и далеких. Здесь должна бы возникнуть ирония - самого Чехова, режиссера Додина, актера Курышева, в конце концов, наша ирония - ведь трудно в который раз слышать со сцены эти хрестоматийные фразы, пора бы отдохнуть не только дяде Ване, но и этим чеховским словам. Но иронии нет. Нет ощущения, что пьеса Чехова устала от интерпретаций, деконструкций, попыток прочесть ее справа налево и снизу вверх, поменять героям пол, переселить в Африку или куда подальше. Всем могильщикам русского психологического театра нужно посмотреть спектакль Льва Додина и подумать - может нужно хоронить что-то другое.