Столичная провинциальность

Я никогда не возвращался к теме спасения московской старины с такой апатией. Складывается она из мелочей, но очень характерных мелочей. На Красной площади есть здание Губернского правления, первоначально - Монетного двора, постройка аннинского времени, лицо квартала от Казанского собора к Иверским воротам. Одна четвертая его фасада, принадлежащая аптеке, недавно выкрашена в собственный колер. Чудесная провинциальность, - сказал бы я на это где-нибудь в Гороховце. Но не на Красной площади. Вот памятник Первопечатнику - старинный, 1909 год, - обстроенный новейшим г-образным домом, не предполагающим существования перед собой какого-либо памятника. Премьера этой, с позволения сказать, архитектуры случилась не только что; однако только что в подпорной стенке монумента, под землей открыт автосалон. Первопечатник сам, конечно, не уйдет, но и на этом месте оставаться невозможно. Еще немного капитального строительства. На набережной подле небоскреба Академии наук сооружается коттеджный городок. Сооружается в соседстве с Андреевским монастырем XVII века, заслонив его восточный главный фасад от идущих берегом, и от едущих по новому мосту Третьего кольца, и от плывущих против течения Москвы-реки. Верхи монастыря растут теперь из безобразных новорусских домиков. Между Святыми воротами и ближайшим коттеджем съедено предвратное пространство, остался проулок. Смотровая площадка перед Академией наук получила новый передний план, и центр города приходится разглядывать поверх и между кровель согласованной высотности. Все три столь разные примера - об одном: город избыточно подвижен. Нет территорий неподвижности, и путешественник с путеводителем минувшего десятилетия или экскурсовод с излюбленным маршрутом останавливаются перед одними и теми же недоумениями. Никакие зоны заповедности и регулирования застройки, никакие списки охраняемых или предложенных к охране памятников не спасают город от последствий его собственного темперамента, от страсти равнодушно изменяться. Стало общим местом, что москвич не знает города. Добавлю: он его не видит. Он не знает, куда смотреть. Не знает, например, что древние предпочитали строиться по центру своих участков, и старейшая гражданская архитектура скрывается теперь по подворотням. Там ее легче разрушать, и там ей легче разрушаться. Москвич не знает, что дома имеют больше одного фасада, и обход способен дать иное, неожиданное впечатление, фасад иной эпохи. Москвич, как петербуржец, видит только сумму плоских декораций. Он, конечно, ощущает спуски и подъемы, но не видит в городе холмов и потому застраивает их высокими домами по подолу. Москвич вообще смотрит не вокруг себя, но под ноги. Он поднимает голову, как человек с температурой. Москвич не хочет знаний о Москве. Открытия историков и реставраторов уходят в специальные издания. Я знаю краеведа, отыскавшего палаты Федьки Шакловитого, палаты уцелевшие. Но москвичу это не будет интересно, и палаты разрушаются. Ничто не получает туристической раскрутки, кроме конъюнктурных строек. Гаснут даже разработанные мифы: никто не знает ни свадебного дома Шереметева с Парашей, ни дома из "Муму". Первый принадлежит очередному департаменту правительства Москвы, а вовсе не дворцу неравных бракосочетаний. Правительство Москвы свой активизм мешает с этой общей ленью. Сколько веселых, а не помпезных памятников можно выдумать с любовью! Один пример: знак места утопления той же Муму. Сколько сугубо местных ритуалов можно разработать! Один пример: паломничество перед Новым годом на могилу Люсьена Оливье, создателя салата. Сколько программ возможно разработать для экспонирования Москвы! Один пример: "Москва барочная" - десятки скрытых под перелицовками фасадов. Или еще: "Московский интерьер", его обобществление. Вспомнить Юсуповы палаты по Большому Харитоньевскому, дом 21 - готовый музей петровского времени, принадлежащий для чего-то академикам сельскохозяйственных наук. Что говорить о вандализме. Он ест и будет есть. Он проглотил - мы проглотили - Военторг; теперь ему возможно все. Обозреватель, возвращающийся к теме сохранения Москвы после перерыва, должен снова вырабатывать несвойственную ему желчь и одновременно иммунитет против безумия чиновничьего мира. Он окунается в мир современных Риголетто, девиз которых - "Делать мерзости и первым их вышучивать". Мнение обозревателя может не совпадать с точкой зрения редакции.