"Когда я узнал о событиях на Дубровке, то понял - это моя тема"

Парижане называют Эдуарда Тополя "самым крутым мастером современной прозы". Однако последняя книга Тополя - "Роман о любви и терроре" - документальная. В ней он описывает события на Дубровке. О том, как создавалась эта книга и что такое современный терроризм, Эдуард ТОПОЛЬ рассказал обозревателю "Известий" Елене ЛОРИЯ. - "Роман о любви и терроре" получился документальным. Эта книга не очень характерна для вас... - Когда я включил телевизор и в новостях шел сюжет о "Норд-Осте", то я сначала подумал, что это какой-то боевик. А когда стало ясно, что там происходит, то понял - это моя тема. - Тяжело было писать? - Да, очень. Писать свою книгу проще, чем выстроить роман из мозаики чужих слов, воспоминаний. Там ведь не одна линия - это и заложники в театре, и штаб по их освобождению, и Кремль, в который не пробьешься. А я понимал, что без кремлевской линии это будет не роман. И еще: когда пишешь художественный роман, сам мучаешься - как будет развиваться сюжет, чем же это кончится? И читатель потом гадает вместе с тобой. А тут все знают, как это было и чем закончилось, а мне все равно нужно держать читателя в книге, заставить его читать про горестные минуты. Короче говоря, это была журналистская работа по добыче не известного широкой публике материала, помноженная на ремесло писателя и кинодраматурга. - По сути, вы отталкивались и от газетных публикаций... - Да. После того как в "Известиях" вышел материал "Светлана. Сэнди. Саша" о заложнице, которая потеряла там единственную дочь и жениха, я понял - надо разыскивать Губареву. История ее жизни и любви и легла в основу центральной лирической линии книги. - У вас, насколько я знаю, давние отношения с "Известиями"? - Первая моя публикация в вашей газете появилась 10 лет назад - про Диму Якубовского. Тогда я тоже набирал материал - собирался писать про Якубовского книгу. В итоге в "Известиях" вышла статья "Кремлевский пленник" - две полосные публикации. Десять лет уже прошло... А ведь это был период политического азарта. Якубовского тайно - на дне автомобиля - вывозили из Кремля, везли через всю Россию... Казанник, тогдашний генпрокурор, сказал мне: "Я читал вашу публикацию. Посмотрел его дело и закрыл его. Якубовский может ехать в Россию". Писал я в "Известиях" и о жизни на Курилах, как дети учатся в разрушенных после землетрясения школах, о том, что они даже не знают, как выглядят яблоки... Кстати, именно в то время началось то, что есть и сегодня : пресса могла писать о чем угодно, а реакции со стороны властей никакой! - Вернемся к разговору о вашей последней книге. Вы встречались со многими заложниками. Они очень озлоблены? - Некоторые были очень ожесточены, особенно те, кто потерял близких и родных. Но ко мне они отнеслись с пониманием, рассказывали, как все это было. И это понятно - людям хотелось выговориться. Во многом мне помогла и Светлана Губарева - она сама встречалась с заложниками, брала у них интервью. - 11 сентября 2001 года вы были в США. 23 октября 2002 года - в Москве. Не пытались сравнивать события? - Мой брат работал в соседнем от "близнецов" здании. И брат, и его жена чудом смогли оттуда выбраться. И когда они перешли с сотнями других людей через Бруклинский мост в Бруклин, в это время рухнуло второе здание. А в Бруклине стояли тысячи людей. И они протягивали спасенным воду, медикаменты, мобильные телефоны (ведь обычная связь в тот день не работала), перевязывали раненых. Городские автобусы бесплатно развозили людей по домам. И вот здесь, в Москве, 27 октября, то есть назавтра после освобождения заложников, я стою у ворот 13-й больницы. Снег с дождем. И нет даже списков раненых. Люди по моргам искали родственников, заложники без верхней одежды выходили на этот холод. Мне от этого было очень не по себе. Разве богатые супермаркеты не могли им соки привезти, одежду? Там, в Америке, это естественно происходит. 600 миллионов долларов пожертвований собрали за первые три недели после 11 сентября! А здесь? Вчера о людях переживала вся страна, штаб по их спасению работал без сна все 57 часов, а сегодня они никому не нужны. Даже памятник не могут установить. Хотя родственники погибших уже год почти бьются, просят, чтобы на будущем памятнике были имена и фамилии погибших... - И что делать в такой ситуации? - Можно было бы создать фонд для жертв терроризма, когда каждому конкретному человеку передавались бы деньги. И за них бы отчитывались - через газеты, к примеру. Москва, я считаю, как столица России - город повышенного риска терроризма. Если здесь Кремль и правительство, то все претензии - и со стороны бастующих шахтеров, и со стороны Чечни - к Москве. Так почему бы правительству Москвы от имени москвичей, которые пострадали от терактов, не обратиться в федеральное правительство и не попросить помощи для них? Даже в самом дефицитном бюджете можно найти деньги. А если денег нет совсем, то надо призвать бизнесменов помочь этим людям, как когда-то Юрий Михайлович призвал их помочь строительству храма Христа. Забота о детях, потерявших родителей на Дубровке, - лучший храм Христу Спасителю. - Вы изучали историю "красных бригад". Отличается ли тот терроризм от современного? - Конечно. "Красные бригады" - это террористы-революционеры. Там были идеология, революционная романтика, портреты Че Гевары... А здесь - религия, что гораздо страшнее. В мусульманских странах священнослужители всегда тотально владели всеми мозговыми ресурсами нации, у них была полная власть над людьми. А сейчас идет освобождение нового поколения от этого подчинения. Интернет, спутниковая связь, телевидение ломают эту зависимость, взламывают все изнутри. И духовенству противопоставить этому нечего. Выход один - полностью отрезать свой народ, изолировать. Из этого и растут ноги всего исламского терроризма. На деле сегодня идет борьба идеологии тысячелетий с идеологией грядущих тысячелетий.